Опубликовано: Июль 20, 2011

Древние сплавы на медной основе.

По вот наступил 1979 год и на археологической кар­те Месопотамии появился памятник, культурные отло­жения которого донесли до ученых долгожданный ме­талл VII тыс. до н. э. Это было поселение докерамического неолита Телль Магзалия, раскопки которого про­водились с 1977 г. силами советской археологической экспедиции АН СССР на севере Синджарской равнины Ирака.

Поселение почти наполовину разрушено рекой, на берегу которой оно располагалось. Сохранившаяся часть занимала площадь около 1,5 га, толщина слоя превышала 8 м. Слой накапливался непрерывно и до­статочно быстро: предварительное сравнение археоло­гического материала с вершины и основания жилого холма не дало явных, заметных различий в культуре. Быстроту накопления слоя обусловил характер жилых построек памятника: они были глинобитными и пото­му часто ремонтировались и перестраивались, а по про­шествии нескольких десятилетий сносились. Причем после сноса пришедших в негодность домов площадки под новое строительство просто выравнивались, повы­шая тем самым уровень новой застройки.

Восьмиметровая толща культурных отложений хол­ма была разделена археологами на 15 строительных горизонтов. На уровне третьего от вершины холма го­ризонта на глубине 236 см в непотревоженном слое было найдено медное шило (см. рис. 4, в). В четвертом и пятом горизонтах были обнаружены ноздреватые кус­ки руды - малахита.

К сожалению, радиоуглеродных дат для Телль Магзалии пока нет. Но материал памятника проявляет большое сходство с Чайеню-тепези и рядом других ближневосточных поселков докерамического неолита, прочно датированных VII тыс. до н. э. На основании этих аналогий поселение Телль Магзалия также может быть отнесено к этому времени.

Шило из Телль Магзалии было доставлено одним из участников экспедиции Н. О. Бадером в лаборато­рию структурного анализа при кафедре археологии Московского университета для всестороннего техноло­гического исследования. Это уникальное орудие пора­жало прежде всего прекрасной сохранностью своей первоначальной формы. Шило имело вид квадратного в сечении стержня с четко обозначенными гранями, один конец которою был плоско обрублен, а другой - заострен проковкой, а возможно, и специальной заточ­кой (см. рис. 4, в). Угол «заточки» рабочего окончания после снятия поверхностной коррозии металла соста­вил не >30°. Общая длина шила 3,8 см, толщина - 0,3X0,3 см.

Было ясно, что, несмотря на хороший внешний вид орудия, следует прежде всего установить, в какой сте­пени его металл поврежден окислением. Тончайший по­перечный срез изделия был заплавлен мной в органи­ческое соединение полистирол, тщательно заполирован и исследован с помощью бинокулярного микроскопа.


 

При увеличении в 23 раза удалось проследить три по­следовательно сменяющие друг друга, разные по степе­ни коррозированности зоны. Первая, наружная, зона состояла нз зеленоватых хлоридов меди. За ней следо­вала зона темно-красного куприта с отдельными зеле­новатыми прожилками хлоридов. В центральной части среза находилась третья зона - овальная по форме ме­таллическая сердцевина, практически не затронутая коррозией. Именно этот неповрежденный металл пред­стояло изучить по составу и структуре.

Спектральный анализ обнаружил, что он состоит из меди с заметными примесями железа и серебра (деся­тые доли процента) и микропримесями олова, свинца, цинка, никеля, кобальта (тысячные доли процента). Металлографический анализ выявил волокнистую струк­туру металла, подвергнутого интенсивной холодной де­формации (см. рис. 5, д). Ни проявлений серебра, ни скоплений сульфидов железа, которых можно было бы ожидать в кованом самородке, различить даже при са­мом большом увеличении не удавалось. Как объяснить их отсутствие в структуре при наличии заметных коли­честв и железа, и серебра в химическом составе ме­талла? Его переплавкой, при которой они растворились в меди. Но строение кристаллов ничего не говорило о расплавлении и литье! И тогда интуиция подсказала мне, что объяснение следует искать в разрешающих возможностях металлографического микроскопа. Даже при самых больших увеличениях он способен улавли­вать примеси, размер которых составляет больше 0,5 микрон. А что если разгадка кроется в меньших размерах включений?

Зная, что геологи владеют чрезвычайно точными ме­тодами исследования металлов и минералов, я обрати­лась за советом и помощью на кафедру минералогии геологического факультета Московского университета. Уяснив, что речь идет о металле, возраст которого ис­числяется девятью тысячелетиями, геологи живо и за­интересованно откликнулись. Вся поверхность продоль­ного разреза металлической сердцевины шила была тщательно изучена ими с помощью рентгеноструктурного и рентгеноспектрального анализов. И вот долго­жданный результат: на одном из участков его поверх­ности обнаружены вытянутые в продольном направле­нии включения серебра размером 0,3 микрона. Тесное срастание серебра и мели в некоторых ее природных проявлениях уже давно было замечено учеными. Поэто­му факт присутствия таких «сростков» в структуре шила достаточен, чтобы сделать заключение, что оно отформовано одной ковкой из обогащенного серебром самородка меди.

Итак, находки медных поделок в памятниках VIII- VII тыс. до н. э. стали выдающимся событием в исто­рии мировой науки. Но особую радость они доставили археологам, которые поняли, что первый металл пла­неты связан еще с эпохой становления земледелия и скотоводства, с эпохой новокаменного века, или неоли­та. Человек в это время знаком только с самородной медью, к которой относится как к разновидности мяг­кого камня. Ему известны только самые простые прие­мы ее ковки, стачивания, сверления. И это не удиви­тельно: близкие приемы были освоены им в процессе камнеобработки и поначалу механически перенесены на новый материал.

На первых порах отнюдь не всякая самородная медь могла быть использована человеком в своем естествен­ном виде, ведь медные самородки бывают самых раз­ных размеров: от мельчайших зерен до громадных глыб весом в несколько тонн. Разделить на части такую глы­бу с помощью каменных орудий было практически не­возможно. Даже теперь это представляет большую трудность: из-за вязкости медь с трудом режется даже стальной ножовкой.

Слишком мелкие зерна или «ноздреватые» образо­вания самородной меди также не годились для обработ­ки ковкой: при ударах они легко распадались, превра­щаясь в грубую пудру. Пригодными для ковки оказы­вались только самородки в форме пластин, небольших древовидных сростков. Они, как правило, встречались в приповерхностной зоне месторождений меди, поэтому и становились легкодоступными для первых «рудознат­цев» древности. Из меди такого рода с помощью копки можно было сделать очень небольшие по размерам из­делия - шилья, проколки, рыболовные крючки, пронизки, колечки. Единичность этих изделий, их использо­вание только в роли украшений и колющих орудий лишь приближают человека к мысли об особых свой­ствах нового материала, но не открывают ему этих свойств. Медными крючками удобно ловить рыбу, мед, выделения фазы «А»: факт использования в древности кованой самородной меди подкреплен результатами ме­таллографического изучения ближневосточного метал­ла VII тыс. до н. э.

Знакомясь сейчас с археологическими открытиями последних десятилетий, мы хорошо видим, насколько углубились наши представления и об использовании в древности сплавов на медной основе (фаза «D» Г. Г. Коглена). Этим мы обязаны спектральному ана­лизу: переход от меди к бронзам, сначала мышьяко­вым, а потом и оловянным, хорошо прослежен по хими­ческому составу ближневосточного и европейского ме­талла III-II тыс. до н. э. Этот переход ознаменовал начало бронзового века.

Гораздо хуже обстоит дело с вопросом о времени и условиях освоения литья и металлургического плавле­ния чистой меди (фазы «В» и «С»). К сожалению, мы располагаем минимальными данными об этих важных технических завоеваниях человека. А они особенно важ­ны для нашего рассказа, поскольку связаны с наступ­лением века меди.

Ясно, что литье и металлургическое плавление мед­ных руд - два близких по времени и техническим пред­посылкам открытия, которые следуют за кузнечной об­работкой самородков и предшествуют изобретению бронз. Но какова взаимная последовательность этих открытий? Можно ли с уверенностью полагать, что литье осваивается человеком раньше рудной плавки? Мне представляется, что изобретения эти следовали друг за другом в обратном порядке: для расплавления и литья чистой меди требуется температура 1083°, в то время как для восстановления окисленных медных руд2 достаточны температуры порядка 700-800°С.

Связь зеленых, синих и красных окисленных мине­ралов меди с медью самородной древние рудознатцы подметили сразу. В поисках самородков они постоянно сталкивались с ними, принимая за яркие камни. Пона­чалу они не замечали их особых свойств и использова­ли, как и другие камни, для получения бусин и пронизок. Бусы из кусочков малахита, обработанные про­стейшими приемами сверления и подтачивания, хорошо известны, к примеру, племенам хассунской культуры, обитавшим на севере Месопотамии в VI тыс. до н. э. Прошло немало веков, прежде чем человек научился выплавлять медь из этих давно знакомых ему «кам­ней». Каким путем он пришел к идее металлургической плавки? Вряд ли нам когда-нибудь удастся узнать об этом. И все-таки, давая волю фантазии, попытаемся на­метить один из таких возможных путей.

У античных авторов - Диодора Сицилийского, Страбона, Лукреция Кара - открытие выплавки металлов связывается с огромным лесным пожаром. Тит Лукре­ций Кар так изображает этот чудовищный по опусто­шительной силе огонь, который послужил толчком к изобретению металлургии и литья:

Пламени жар, от каких бы причин ни возник он,

Дебри лесов пожирал с ужасающим треском и шумом

Вплоть до глубоких корней, и огнем выжигалась там почва.

Золото и серебро заструились потоком обильным

Всюду из жил раскаленной земли и стеклись в углубленья

Так же, как медь и свинец. А когда отвердели металлы

И засверкали впоследствии цветом блестящим и ярким.

Люди, плененные блеском и прелестью, их поднимали

И замечали при этом, что слитки всегда сохраняли

Форму, похожую на замыкавшие их углубленья.

Было открыто тогда, что металлам, расплавленным жаром.

Может дана быть фигура и форма какая угодно

И что из них при посредстве кузнечного молота можно

Лезвия выковать с тонкостью и остротою любою

Изготовлять себе начали люди орудия эти

Из серебра и из золота, но раньше - из меди.

Действительно, при лесном пожаре в обогащенной рудами местности медные минералы могли с поверхно­сти восстанавливаться, а полученный металл оплав­ляться. Но даже если человек заметил это, он не сразу пришел к мысли об искусственной плавке меди. Он лишь установил причинную связь между сильным жа­ром и изменением вида и свойств зеленых «камней», которые превращались в красную медь. Это подготови­ло следующий шаг по пути овладения металлом. Види­мо, он заключался в том, что человек собрал сразу много таких камней и положил их в костер.

Мог ли костер стать первым примитивным «горном»? Положительный ответ на этот вопрос предоставляют данные этнографических наблюдений. Их приводит историк металлургии Т. Риккард в фундаментальном исследовании «Человек и металл», вышедшем в 1932 г. По его сведениям, английский геолог в начале нашего века наблюдал восстановление меди в огне костра ту­земцев, живших в Катангской провинции Бельгийского Конго.

По справедливому замечанию Г. Г. Коглена, для того чтобы восстановить окисленную руду до металли­ческой меди в обычном костре, необходимо выполнить два условия: 1) температура огня должна быть доста­точно высокой, чтобы восстановительные процессы шли без помощи искусственного дутья; 2) огонь должен быть достаточно большим, чтобы исключить избыток воздуха, который может помешать восстановлению.

В окисленных медных минералах медь всегда хими­чески соединена с кислородом, который требуется отде­лить, чтобы получить чистый металл. Медь способна отдать свой кислород в условиях сильного жара только углероду, а точнее, одноокиси углерода СО, которая наряду с двуокисью - углекислым газом С02 - обра­зуется при горении древесного угля. При восстанови­тельной атмосфере в пламени костра древесный уголь сгорает с преимущественным образованием одноокиси, которая и восстанавливает малахит: СО-г-С. иСОз = = 2С02+Си. Однако избыточный приток воздуха спо­собен нарушить необходимое соотношение СО и С02 и привести к излишнему скоплению углекислого газа. В его присутствии малахит обжигается до окиси меди СиО, и медь при этом не выплавляется.

Неудача такого рода постигла Г. Г. Коглена, когда он предпринял попытку по примеру древних металлур­гов выплавить на костре медь из малахита. Сложенный конусом уголь, в середину которого были помещены двумя рядами мелкие куски малахита, был подожжен в ветреный мартовский день и горел несколько часов.

Замеры температуры показали, что она достигла необ­ходимого для восстановления уровня - 700-800°С. Но руда только обожглась, и чистой меди не получилось. Этому препятствовал обильный приток воздуха. Когда руда в смеси с углем была засыпана в горшок, прикры­тый сверху плоской крышкой, опыт увенчался успехом. Кислород при горении окружающего костра почти не проникал в сосуд, и на его дне скопилась плотная губ­чатая масса меди.

Более удачными оказались опыты костровой вы­плавки меди, проведенные советскими учеными В. А. Пазухиным и Ф. Н. Тавадзе, много лет посвятив­шими исследованию древнейшей металлургии. Они до­казали, что восстановительная среда, несомненно, воз­можна в обычной куче древесного угля, если его нако­пилось в костре много и если он достаточно уплотнен уложенными поверх поленьями и защищен тем самым от сквозного продувания ветром. В таком костре без всяких особых приспособлений им удалось выплавить чистую медь: малахит и хризоколла «отпотевали» под толстым слоем прогоревшего угля чистым метал­лом.

Хотя мы и говорим, что в костре можно выплавить медь, это не значит, что ее удается получить в расплав­ленном виде. Путаница в этих терминах, к сожалению, весьма обычна даже в археологических работах. Ча­сто археологи пишут «плавленая» медь, когда в дей­ствительности имеется в виду медь, выплавленная из руды. Плавление означает перевод металла в жидкое состояние, в то время как выплавление является совер­шенно отличным процессом, с помощью которого из руды получают чистый металл через се нагревание и соответствующие химические превращения. До откры­тия специальных горнов, высокая температура в кото­рых достигалась искусственным дутьем с использова­нием мехов, получить медь в расплавленном виде было невозможно. И в костре, и в первых, весьма примитив­ных металлургических печах, работавших на естествен­ной, создаваемой ветром тяге, выплавленная медь име­ла вид губчатой массы, спекшейся из отдельных раз­мягченных, но не расплавленных зерен металла. Это и естественно: прямое его восстановление протекало, как отмечалось, при температуре всего 700-800°.

К сожалению, мы очень мало знаем о конструкции! этих древнейших металлургических печей. Условия плавки в них были таковы, что вынуждали металлур­гов всякий раз разрушать их, чтобы извлечь готовый металл. Пожалуй, наименование «печь» звучит даже слишком громко для этих примитивных поначалу при­способлений. Они представ­ляли собой небольшую, уг­лубленную в землю яму, ок­руженную плотно уложенны­ми камнями (рис. 6, А). Чаше всего такого рода устройство сооружалось на вершинах или склонах гор с подветренной стороны. Это обеспечивало естественное раздувание жара ветром через специально ос­тавленное в каменной кладке отверстие.

Перед плавкой на дно ямы 7 в основании печи укладывали плоскую глиняную чашу. По­верх чаши насыпали слой дре­весного угля, на уголь - из­мельченную руду. Слои чере­довали с необходимыми ин­тервалами до тех пор, пока не заполнялась вся внутрен­няя полость печи. В ветреный день уголь поджигали. По мере его прогорания струя­щиеся кверху окислы углеро­да обволакивали руду, созда­вая необходимую восстанови­тельную среду. Постепенно металл в руде восстанавли­вался и, размягчаясь, спускался вниз, где и собирался в чаше в виде губчатых корольков, смешанных со шлаком.

Прямые свидетельства использования таких печей в древнем Египте были обнаружены английским архео­логом Флиндерсом Питри. В течение многих лет он вел раскопки на Синайском полуострове, который славился по всему древнему миру своими меднорудными богат­ствами. У одного из рудных выходов он нашел печь, ос­нование которой имело вид овальной ямы диаметром 60x75 см, глубиной 25 см. По краям ямы возвышались вертикальные стены из камня и щебня, сохранившиеся на высоту 67 см. В основании стен располагались два поддувала: нижнее поддувало, на уровне пода печи, име­ло диаметр 27 см, верхнее, тех же размеров, находилось на 37 см выше пода. К сожалению, сведений об абсо­лютном возрасте этого горна практически нет. Но ясно, что он работал без дутья, на естественной тяге и отли­чался весьма архаичной конструкцией. Вероятно, в на­чале плавки египетские металлурги открывали оба под­дувала, чтобы обеспечить скорейший прогрев руды, а затем сосредоточивали жар в нижней части, закрывая верхнее отверстие.

С успехом получить медь в таких низкотемператур­ных печах можно было только из очень чистых медных минералов, таких, как куприт, тенорит, малахит, сво­бодных от пустой породы. Но чистыми монолитными кусками они встречаются даже в богатых месторожде­ниях редко. Руду же не столь богатую нужно было предварительно измельчить и отмыть от пустой породы. Это удавалось не всегда: тесное прорастание пустой по­роды с медными минералами часто препятствовало их отделению. Для ошлакования пустой породы при плав­ке такой руды требовалось использование высокотем­пературных горнов с принудительным дутьем. Изобре­тение искусственного дутья явилось поэтому важным шагом человека по пути овладения металлургией. Оно открыло широкие возможности для резкого увеличения запасов меди, которую удавалось теперь и выплавить в больших количествах, и расплавить, доведя до жидкого состояния. Только в этих условиях человек оказался на пороге освоения литья, необходимого для изготовления крупных и сложных по форме ударных орудий.

В горны новой конструкции воздух нагнетался при помощи мехов, которые и теперь часто применяются в деревенских кузницах (рис. 6, Б). Меха делались из кожаного мешка. С одной стороны в нем прорезалась узкая длинная щель, служившая для притока воздуха. Она открывалась и закрывалась при помощи пришитых к ее краям деревянных рукоятей. С другой стороны к мешку прикреплялась деревянная трубка, конец кото­рой соединялся с глиняным соплом. Оно вставлялось в отверстие печи и предохраняло трубку от огня. В соот­ветствии с движением рук мастера-металлурга меха то освобождались от воздуха, выбрасывая его через сопло в печь, то вновь наполнялись им. Наряду с такого рода ручными мехами широко использовались в древности и более совершенные ножные меха. Судя по их изображениям в росписях древнеегипетских гробниц середины II тыс. до н. э., выталкивание воздуха из их резервуа­ров производилось ногами, а наполнение - руками, ви­димо, с помощью веревок (рис. 7). При этом, чтобы обеспечить непрерывный приток воздуха, работали со­вместно парой, а иногда и двумя парами мехов.

Рис. 7. Древнеегипетское изображение металлургов за рабо­той (из гробницы Хапи. Середина II тыс. до и. э.).

К сожалению, археологам неизвестны реальные на­ходки первобытных воздуходувных мехов, но их кон­струкция, восстановленная по древнеегипетским фрес­кам и рельефам II тыс. до н. э., претерпела мало изме­нений за долгую историю металлургии в Старом Свете.. Мало изменилось на протяжении тысячелетий и устрой­ство медеплавильных горнов: и в первобытности, и в средние века они сохраняли форму вертикальных, шахтообразных сооружений квадратных, круглых или овальных в плане (см. рис. 6,6). На использование принудительного дутья при выплавке в них металла обычно указывают находки глиняных трубок - сопел.

Так, при раскопках в древнем Лагаше на юге Месо­потамии в слоях начала III тыс. до н. э. обнаружены остатки основания горна в форме круглой чаши из обожженной глины с двумя трубками, вставленными в ее основание пол углом. Очевидно, что трубки служили воздуходувными каналами прикреплявшихся к ним ме­хов. Несколько горнов того же типа прослежено в ме­стечке Тимна в Израиле на памятнике, датированном последней четвертью IV тыс. до н. э.

Остатки этих древнейших в археологии медепла­вильных устройств, работавших на искусственной тяге, к сожалению, ничего не говорят нам о времени появле­ния новой технологии металлургического процесса. Ее истоки, без сомнения, относятся к значительно более раннему периоду, чем конец IV-начало III тыс. до н. э.

Научное изучение керамики Ближнего Востока сви­детельствует, что печи для обжига горшков уже в V тыс. до н. э. были развиты здесь настолько, что да­вали температуру 1100-1200°. Если такие высокотем­пературные горны были известны гончарам, нет ника­ких оснований утверждать, что металлурги не могли приспособить их для своих целей. Следуя этим логиче­ским путем, многие ученые ставят в связь древнейшую плавку металла с искусством обжига керамики. Так, Г. Г. Коглен, а вслед за ним американский историк ме­таллургии Л. Эйчинсон пишут о зарождении медной плавки в V тыс. до н. э. в среде «горшечников», оби­тавших к югу от Эльбруса и обжигавших свою посуду в двухъярусных печах при нагреве до 1200°. Конечно, правильнее говорить не о зарождении металлургии, а о се совершенствовании на основе использования впер­вые высоких температур. Зарождение же металлурги­ческого процесса в его примитивном, низкотемператур­ном проявлении, конечно, восходит к еще большей древ­ности, пока не осмысленной археологами с точки зре­ния абсолютных дат.

Как бы то ни было, открытие выплавки меди из руд в новых печах послужило толчком к открытию литья. Оба изобретения, связанные близкими техническими предпосылками, должны были быстро следовать друг за другом. Это не позволяет рассматривать их в пре­делах разновременных этапов развития истории метал­лургии, как это делает Г. Г. Коглен.

А что говорит археологический металл о времени распространения литейной техники? С помощью метал­лографии первые следы литья действительно установ­лены на изделиях V тыс. до н. э. Институт востокове­дения при Чикагском университете предоставил в распоряжение металловедов серию медных и бронзовых предметов, открытых в двух поселениях-теллях в рай­оне оз. Амук на равнине Антиохии в Северо-Западной Сирии. Культурные напластования поселений подраз­деляются археологами на десять последовательных фаз, обозначенных латинскими буквами от «А» до «J», и да­тируются от 6000 до 2000 г. до н. э. Первые медные изделия в виде шильев и булавок происходят из так называемого первого «смешанного слоя», который был расчищен в одном из раскопов между фазами «С» и «F». В более поздних напластованиях фаз «F» и «G» появляются иглы, долота, ножи и другие орудия.

Медь смешанного слоя была подробно изучена и химически, и металлографически. В ней присутствова­ли заметные примеси никеля и мышьяка. Их концен­трация иногда достигала до целых процентов. Это, безусловно, указывало на то, что она была выплавлена из руд сложного состава в горнах с искусственным дутьем. Не менее интересными оказались результаты структурного анализа. Он обнаружил, что шилья вто­рой половины V тыс. до н. э. уже получены отливкой, за которой следовала холодная или горячая доработка металла ковкой. Следы особенно длительной и тща­тельной кузнечной доработки рабочих окончаний ору­дий не оставляли сомнений в том, что она имела пред­намеренно упрочняющий характер. Интересно отме­тить, что обитатели Амукских поселений изготавливали прекрасную лощеную и расписную посуду, которая, как и металл, подвергалась высокотемпературному нагреву.

Итак, анализы амукских изделий документально от­мечают тот хронологический горизонт, на котором по­являются три важных металлургических приема: высо­котемпературная плавка, литье и специальное упрочне­ние металла ковкой. Именно этот горизонт в истории металлургии связан с распространением крупных удар­ных орудий и оружия из металла, именно он знаменует начало медного века.

Примечательно, что все известные на сегодняшний день древнейшие ударные орудия Ближнего Востока вписываются так же, как и древнейшие литые изделия Амука, в пределы второй половины V тыс. до н. э. Так, к последней трети V тыс. до н. э. относятся плоские клиновидные топоры и долота из ранних напластований знаменитого поселения Сузы в Юго-Западном Иране, ставшего впоследствии столицей Элама (Сузы А, рис. 8, а-г). На сопредельной с Ираном территории Месопотамии они появляются в памятниках так назы­ваемой раннеубеидской культуры, датируемых тем же временем. Среди месопотамских находок можно на­звать плоский клиновидный топор с двояковыпуклым лезвием из Арпачии и плоское долото из Тепе Гавра.



Раздел: Путешествие в древность


От: Noskov,  3297 просмотров






- Скрыть комментарии (0)

UP


Вход/Регистрация - Присоединяйтесь!

Ваше имя:
Комментарий:
Avatar
Фото:
Обновить
Введите код, который Вы видите на изображении выше (чувствителен к регистру). Для обновления изображения нажмите на него.


Похожие темы:



« Вернуться
« Царственный анекдотТри Анны на Российском престоле - Петровна, Иоанновна, Леопольдовна »

Кубистическая композиция :: Суетин Николай
Культуры раннего и развитого неолита на территории СССР
Сон в летнюю ночь
Сорренто. Сад
Японское искусство владения мечом (цуба)

Кардинал Миндсенти: Упрямец в сутане



Картины Малевича
Картины Шагала
Лучшие исторические фильмы

Топ 100 кино
Павел Филонов
Лучшие эротические триллеры
Топ 100 лучших комедий 21 века
 
 
 Лучшие фильмы о Великой Отечественной войне