Опубликовано: Июль 12, 2011

Ожила легенда о Сиявуше

  Раскопки здания I проводил в течение четырех лет, с 1947 по 1950 год, А. М. Беленицкий. В настоящее время можно считать их почти законченными, остались только доделки: зачистка некоторых помещений, снятие фрагментов живописи со стен и в завалах.

  В 1948 году под руководством А. И. Тереножкина экспедиция начала производить раскопки на бугре, лежавшем сейчас же на север от бугра Ar9 1. Этот бугор по форме напоминает тот, который копал A.M. Беленицкий. Опираясь на опыт последнего, А. И. Тереножкин начал раскоп на верхней, чуть приплюснутой площадке в центре бугра. В своем расчете он не ошибся. Через неделю было ясно, что перед участниками работ открывается такое же центральное четырехколонное помещение, которое имелось в здании I. Шаг за шагом в результате двухлетних раскопок экспедиция получила здание, в своей центральной части целиком повторяющее план предшествующей постройки.

  Итак, первым был раскрыт центральный четырехколонный зал, по площади своей несколько больший, чем зал в здании I, равный 10X8 метров, т. е. 80 квадратным метрам. Выложен он из того же сырцового кирпича, что и первое здание. Стены также толщиной от 1,3 до 2 метров. Базы от колонн у него оказались по форме другие; две из них были каменные, а две деревянные. У одной из колонных баз - юго-западной- не сохранилось четырехугольной толстой плиты (в гнезде лежала только неполная каменная подушка), у другой - северо-западной - нижняя часть оказалась двухступенчатой, а верхняя, т. е. каменная подушка, уцелела лишь частично.

  Юго-восточная и северо-восточная базы были деревянные, но они настолько сгнили, что судить о их форме в настоящее время невозможно. Естественна, что базы, деревянные или каменные, были поставлены во время какого-то ремонта, так как нельзя предположить нелепость, чтобы строитель две базы сделал каменные, а две - деревянные. Колонны и здесь были резные из дерева.

  Признаков пожара в здании II обнаружено не было. В западной стене, в центре, так же как в чотырехколонном помещении здания I, был дверной проем в замкнутое с трех сторон помещение размером 7X3,7 метра. По западной стене центрального помещения здания II также имеются две сводчатые ниши, расположенные направо и налево от входного проема в замкнутое помещение, которое можно назвать «святая святых» здания II. У четырехколонного зала восточной стены не имеется, и большое помещение это непосредственно переходит в обширный айван, длина которого по фасаду равна 21 метру. Айван и центральный зал смотрят прямо на восток, на восходящее солнце. Вокруг центрального зала и помещения «святая святых», точнее, с трех сторон - южной, западной и северной, - тянется обходный коридор, у которого, однако, не сохранилось наружных стен. Одним словом, здание II в основной своей части целиком повторяет план здания I.

  Уже в 1948 году обнаружилось, что все стены айвана и центрального помещения, или зала, были покрыты красочными росписями; следы росписи буквально повсюду, имеются они и в нишах по западной стене центрального зала. К счастью для истории культуры таджикского народа, следы росписей оказались настолько велики, что можно разглядеть целые сцены, дающие представление не только о рисунке, технике, стиле росписей, но и их сюжете. Ниже мы еще остановимся на архитектуре самого здания, а пока попробуем описать дошедшие до нас фрагменты. Конечно, они, несмотря на их большие размеры, настолько отрывочны, что разгадать их содержание подчас является делом очень трудным. На южной стене айвана изображены четыре всадника, едущие на конях вправо. Фон изображений кирпично-красный. Правые руки у всадников с приподнятым указательным пальцем вытянуты вперед, что является выражением почтения к месту, куда они подъезжают. Подобный жест почтения нам известен по одновременным стенным росписям в буддийских монастырях, расположенных в долинах Тарима и Ак-Су в Синьцияне. У трех из всадников на головах видны золотые короны, украшенные жемчугом; двое из всадников одеты в черные кафтаны, двое - в красные, У первого из всадников голова и шея коня черной масти, у остальных красной. Лицо крайнего правого всадника повернуто назад, к следующей за ним группе людей. По всему видно, что перед зрителем - сцена торжественного приезда согдийских владетелей на какой-то праздник. Правая часть изображения на южной стене айвана сохранилась очень плохо, вследствие чего можно лишь утверждать, что на ней в красках были нарисованы такие же конные всадники в коронах, как только что описанные. К сожалению, невозможно ввиду крайне плохой сохранности расшифровать сцену, которая была изображена на восточной стене айвана. Тем не менее, и она представляет для истории живописи большой интерес, так как здесь имеются отдельные куски, ценные как по краскам, так и по рисунку.

  Наибольший интерес в здании II представляет живопись по южной стене центрального четырехколонного зала. Почти в середине этой стены можно увидеть композицию, которую мы назвали «сценой оплакивания». Композиция является центром, около которого объединяются все остальные сцены, изображенные на стенных росписях здания I. Наше внимание, прежде всего, привлекает несколько необычное архитектурное сооружение типа павильона из дерева и тканей. На горизонтальном круге покоится ребристый красного цвета купол. В свою очередь круг лежит на полукруглых арках, три из которых обращены в сторону смотрящего.

  Сквозь просвет арок видно тело умершего отрока с длинными волосами, в головном уборе и с вытянутыми руками. Под телом умершего стоят плакальщицы - в каждой арке по плакальщице; в знак глубокой скорби они рвут на себе волосы. Две из них рвут волосы левой рукой, стоящая у головы отрока - правой. Ниже, у самого павильона, расположена группа людей, одиннадцать фигур. Шесть из них согдийцы, женщины и мужчины, пять - тюрки. Две верхние фигуры из этой группы поддерживают за витые палки самый павильон. По середине между ними одна из фигур несет в руках кувшин, наполненный, по-видимому, благовониями. Ниже семь фигур, из которых пять тюрков в шапках-малахаях и два согдийца, выражают свою скорбь: кто тем, что рвет волосы, а кто ножом надрезывает уши, точнее, мочки ушей. Поражает высокое мастерство художника в изображении скорби, которая охватила всю группу людей, собравшуюся у тела умершего отрока. Кроме того, художник замечательно отметил и различие в типе лиц - согдийских и тюркских. «Сцена оплакивания» исполнена красками - тёмно-красной, коричневой, черной, белой и др.

  Налево от центральной композиции изображены местные богини, принимающие участие в сцене оплакивания умершего отрока. Богини - с распущенными волосами, две из них в лучистых нимбах, голова одной не имеет следов от нимба совсем.

  Лицо у богини, стоящей направо, сохранилось лишь наполовину, бросается в глаза одна ее особенность - у нее из правого плеча выступают две руки, одна опущена вниз и согнута в локте, другая также согнута в локте, но поднята вверх. У двух других богинь лица сохранились, лучше. Богиня без нимба изображена также стоя, правая рука у нее на груди, левая приподнята. Однако кисть руки не сохранилась. По-видимому, этой рукой богиня рвала в знак скорби на себе волосы. Третья богиня изображена в склоненном положении; в правой руке она держит какой-то предмет, напоминающий опахало. В целом композиция имеет прямое отношение к «сцене оплакивания». Ясно, что богини принимают участие в выражении скорби, которой охвачена группа людей, стояшая у тела умершего отрока. Характерны краски, которыми исполнены богини,- они темно-коричневые с введением красного цвета. Сравнивая между собой обе композиции, нельзя не отметить, что выполнены они разными художниками и в разном стиле, быть может они даже разновременные. Не исключена возможность, что сцена с оплакиванием переписана, в то время как изображение богинь оставлено в прежнем виде. Направо от центральной композиции также была изображена какая-то интересная сцена. К сожалению, она очень фрагмеитирована. Сохранились лишь яркие обрывки, которые дают право высказать предположение, что здесь были в красках нарисованы мужские божества, также принимавшие участие в оплакивании.

  Описанные вкратце сцены не могут не вызвать ряда вопросов. Кто умерший отрок? Почему в его оплакивании принимают участие не только люди, но и божества, мужские и женские? Ответить, хотя бы предположительно, на этот вопрос можно, лишь уяснив себе, каковы были религиозные верования согдийцев до прихода арабов и победы ислама. Наиболее распространенной религией в Средней Азии в доисламское время принято считать зороастризм с его учением о борьбе двух начал - доброй и злой воли, пронизывающей все явления мира, - и культом огня. Однако уже давно по поводу среднеазиатского зороастризма крупнейший русский востоковед-историк, больше других сделавший своими работами по истории средневековой Средней Азии, академик В. В. Бартольд высказал следующую ценную мысль в частном письме к Н. П. Остроумову от 13 февраля 1900 года: «Если и в Мавераннахре был распространен зороастризм, то, во всяком случае, особая секта, обряды которой существенно отличались от обрядов правоверных последователей Зороастра».

  Теперь, через 50 лет, мы это замечание покойного историка можем полностью оценить. Как увидим ниже, действительно, если сейчас и можно говорить о среднеазиатском зороастризме, то с большими оговорками. До начала VII века в городах Согда большую роль играл буддизм, но уже в середине того же века мы видим буддизм в большом упадке, так что говорить в начале VIII века о нем как о крупной культурной силе нельзя. Кроме зороастризма и буддизма, в Средней Азии (в первую очередь, в Согде) было распространено манихейство. Последнее, как и зороастризм, придерживалось дуалистического мировоззрения о борьбе двух начал - добра и зла, однако включало и некоторые элементы христианства. Характерной особенностью манихейства было запрещение пролития крови не только людей, но и животных. Основателем манихейства был Мани, не только известный вероучитель III века нашей эры, но и гениальный художник, с именем которого связываются успехи иранской и среднеазиатской живописи.

  Манихейство было широко распространено в городах Средней Азии, и в частности в Согде, в среде ремесленников, особенно мастеров живописи, а также среди земледельческого населения. Однако, по-видимому, в сельской среде под маской манихейцев скрывались маздакиты, боровшиеся против установления феодальной зависимости крестьян и проповедовавшие отнятие земель у землевладельческой знати и уравнение частной земельной собственности. Христианство в несторианском толке также имело в Средней Азии своих последователей, однако несториан было немного, и главным образом в среде иноземных купцов, преимущественно сирийцев.

  Эти четыре религии - зороастризм в среднеазиатском варианте, манихейство, несторианство и буддизм - не заполняли собой религиозных верований согдийцев. В стране было много местных культов. В городах были храмы идолов, храмы луны, духа неба, духа Дэси, храмы, посвященные отдельным светилам, храмы предков и т. д. Религиозная жизнь народов Средней Азии создавалась и протекала не изолированно, а во взаимодействии с Ираном и даже более западными областями Азии. Стоит всмотреться в согдийский, а также хорезмийский календарь и обратить внимание на названия дней недели и дней месяца.

  А. А. Фрейман, лучший знаток согдийского языка, работающий над расшифровкой согдийских документов из замка на горе Муг, опубликовал интересный документ Диваштича, содержащий данные календарно астрономического характера. Согласно этому документу, мы имеем следующие названия дней недели у согдийцев: воскресенье «день Митры, Солнца», понедельник «день Луны», вторник «день Варахрана, Марса», среда «день Меркурия», четверг «день Ормузда», пятница «день Анахиты, Венеры», названия субботы в документе нет, но А. А. Фрейман считает, что это «день Сатурна», как и у персов в Иране. Интересно, что с планетами и местными божествами, мужскими и женскими, связаны и дни месяца. Конечно, названия дней недели и месяца в согдийском календаре отражают в VII-VIII веках далекое прошлое, уже пройденный согдийцами этап их истории, однако это прошлое жило в Согде не только в языческой среде, но и в среде зороастрийской, манихейской, буддийской и несторианской.

  Если взять историю Согда, Бухары и других мест Средней Азии, то можно заметить небезынтересный для нас факт, что на месте храмов, посвященных светилам, например на месте храма Луны («Мох»), впоследствии возникли храмы огня. Об этих храмах нельзя не сказать хотя бы несколько слов. Ранние арабские историки ал-Мадаини, ал-Балазури, писавшие о завоевании арабами Средней Азии, говоря о языческих храмах, часто отмечают храмы огня. В научной литературе по истории Средней Азии эти храмы огня и трактуются обыкновенно, как храмы зороастрийцев.

  Среди среднеазиатских местных культов необходимо также отметить культ умирающих и воскресающих сил природы в образе Сиявуша, которого, по словам С. П. Толстова, можно поставить как среднеазиатскую параллель культам Озириса, Аттиса и Адониса. Культ Сиявуша распространен был больше всего в Хорезме, Бухаре, Согде и, по-видимому, в северной Бактрии, т. е. в южном Таджикистане. Представления о Сиявуше в народном сознании пережили большую эволюцию. В начале XI века, когда закончена была знаменитая эпическая поэма Фердоуси «Шахнамэ», Сиявуш - одно из действующих лиц поэмы - выступает уже в образе человека-героя, хотя и отражает в себе не умершие еще черты божества. На более ранней ступени развития культурной жизни народов Средней Азии Сиявуш был богом, который олицетворял в себе силы ежегодно умирающей и воскресающей природы. Образ Сиявуша прочно связан с Согдом; не случайно и Фердоуси и автор «Истории Бухары» Нершахи, писавший в X веке, связывают его (Сиявуша) в Средней Азии с Согдом и Бухарой. Согласно Нершахи жители Бухары даже в X веке, т. е. уже спустя несколько веков после победы ислама, в день нового года, который у них совпадал с приходом весны, приносили Сиявушу в жертву петуха и пели скорбные песни в связи с воспоминанием об его убиении. Если в X веке, при исламе, память о культе Сиявуша была так сильна, то, что же сказать о VII-VIII веках, в доисламское время? Культ Сиявуша, по-видимому, был распространен среди местных зороастрийцев и манихеян, не говоря о последователях местных языческих культов, которые существовали, не только обособленно, но и в качестве пережитков у среднеазиатских зороастрийцев и манихеян. О культе воскресающих и умирающих сил природы в Самарканде и других местах Согда рассказывает и китайская летопись, приводящая свидетельство китайца Вей-цзе, посетившего в VII веке Самарканд.

  По словам Вей-цзе, у жителей Самарканда распространен культ небесного отрока, который умер в седьмой месяц, причем тело его было утеряно. Поэтому всякий раз, когда приходит этот месяц, служители культа надевают черные одежды и с причитаниями и слезами, ударяя себя в грудь, босиком, в числе от трехсот до пятисот человек, мужчины и женщины, разбегаются в разные стороны в поисках тела умершего.

  Не подлежит сомнению, что здесь мы имеем китайский рассказ о культе умирающих и воскресающих сил природы, олицетворенных в образе Сиявуша. В связи с этим культом в Согде, в частности в Самарканде, строились специальные «храмы предков», куда в особые дни съезжались согдийские владетели, о чем также упоминают китайские хроники. По словам величайшего ученого Средней Азии, хорезмийца Бируни, жившего в XI веке, согдиицы в доисламское время в месяц хшум оплакивали своих покойников, в том числе и далеких предков, рыдали над ними и даже надрезывали себе лица, а также ставили для них питье и пищу.

  Всего изложенного достаточно, чтобы правильно истолковать стенные росписи не только на южной стене центрального зала в здании II, но и стенные росписи в здании I. Нам представляется, что «сцена оплакивания», изображенная на южной стене главного зала, имеет прямое отношение к Сиявушу, который и был олицетворением умирающих и воскресающих сил природы. Вот почему его оплакивают не только люди, но даже местные согдийские божества, женские и мужские. Небезынтересно отметить, что в составе «оплакивающих» «небесного отрока» были не только согдийцы, но и тюрки, судя по шапкам малахаям - тюрки-кочевники. Их совместное участие в культе показывает, что тюрки принимали активное участие в культурной жизни Согда. Будучи кочевниками, они, однако, настолько сблизились с согдийским земледельческим населением, что наиболее распространенные культы последнего (общие зороастрийцам и манихейцам) вошли и в сознание тюрков-кочевников. Нужно ли особо подчеркивать, как важен этот факт для понимания истории культурной жизни не только таджиков, но и узбеков.

  Нельзя не остановить еще внимания на согдийских богинях, принимающих участие в «сцене оплакивания» Сиявуша.

  Наиболее почитаемой у согдийцев, бактрийцев и хорезмийцев богиней была богиня плодородия - Анахит. Надо думать, что в числе трех описанных богинь одна и должна изображать Анахит, но которая? Ответить в настоящее время на этот вопрос почти невозможно.

  Вернемся, однако, к южной стене. В правом ее участке, вблизи юго-западного угла, развернута сцена, правда, сильно фрагментированная, из загробного мира в духе зороастрийских представлений, распространенных тогда в Согде. В росписи на этом участке стены изображены грешники, летящие вниз головой с Кинвадского (Чинвадского) моста, с рассыпавшимися волосами и опущенными вниз руками. Согласно зороастрийским представлениям, души умерших на четвертый день после смерти должны держать ответ за пройденный жизненный путь; душа благочестивая вступает на Кинвадский мост шириной в 9 копий и свободно проходит в рай, а грешная вступает на мост, который сужается до острия ножа, пока душа не низвергается.

  Большой интерес представляет с точки зрения стенных росписей и западная стена в здании II. Выше указывалось, что по бокам входного проема в замкнутое западное помещение расположены ниши; росписи размещены между ними. Имелись росписи и в нишах, которые были заполнены, как увидим ниже, сидящими статуями. Налево от ниши, находящейся в южном участке западной стены, сохранились лишь небольшие фрагменты росписи: кусок верхнего платья чьей-то фигуры, лук и, по-видимому, колчан. Направо от этой ниши, между нею и входным проемом, дано изображение трех воинов. У правого не сохранилась голова, у центрального воина уничтожена голова и плечи, наконец, третий воин, нарисованный в значительно уменьшенном виде, не имеет нижней части ног.

  Воины одеты в боевые, по-видимому, кожаные, панцири с вертикальным разрезом по бокам, от бедра и ниже, чтобы движения не были стеснены. У пояса подвешены знакомые нам уже согдийские мечи. Ноги у двух воинов, нарисованных в крупном масштабе, широко расставлены, как это можно увидеть на изображениях воинов на стенных росписях из буддийских монастырей в Синьцзяне. Из трех воинов только у одного, изображенного в значительно уменьшенном размере, сохранилось лицо и головной убор в виде черной шапки. Нельзя не поставить вопросов: что это за воины, какое отношение они имеют к центральной «сцене оплакивания», и, наконец, почему фигура третьего воина изображена, по крайней мере, в три раза уменьшенной?

  Если действительно в центре мы имеем умершего Сиявуша, то воины могли быть из его свиты, так как вероятнее всего, что все сцены здесь связаны между собой в какое-то единое целое.

  Что же касается третьего вопроса, то, по-видимому, воин меньших размеров принадлежал к группе воинов-рабов, которых в древности для подчеркивания классового неравенства принято было изображать в значительно уменьшенном виде по сравнению с людьми свободного состояния. Направо от входного проема, по той же западной стене, изображен в красках отдельно стоящий воин, почти в таком же одеянии, как и у только что описанных. Узкая талия воина перехвачена поясом, к которому подвешен меч. В правой руке он держит жертвенник, очень похожий на тот, что изображен в помещении № 10 здания 1. От жертвенника уцелела лишь нижняя часть. Голова у воина не сохранилась. Кожаный панцирь воина отличается несколько иной отделкой, чем у воинов, стоящих налево от него: у него с плеч на грудь спускаются две полоски, по-видимому, ремни.

  Северная стена в смысле росписей пострадала от времени значительно больше, чем остальные стены зала. Здесь сохранилось, и то не полностью, изображение коня красной масти со следами полного снаряжения, а именно седла, сбруи и т. д. Всадника на коне невидно, зато позади коня видны следы фигур, по видимому, слуг. Не конь ли это Сиявуша? Росписи на стенах айвана, за исключением южной, описанной выше, дошли до нас в таких мелких кусках, что можно говорить лишь о красках, да о тонкости и мастерстве рисунка художника. Нам представляется, что сейчас мы имеем возможность истолковать и сцену по южной стене айвана в здании II. Мы едва ли ошибемся; если выскажем предположение, что изображенные здесь всадники в коронах и с приподнятыми указательными пальцами вытянутой правой руки (знак почтения) и являются теми самыми согдийскими владетелями, которые в определенный день приезжают для жертвоприношения в «храм предков>, о чем рассказывает упомянутая выше китайская летопись. Таким образом, и их приезд имеет прямое отношение к тематике центральной «сцены оплакивания», которая объединяет около себя все темы и сцены стенных росписей в здании II, которое, быть может, и является таким «храмом предков».

  В 1950 году во время расчистки центрального четырехколонного зала в здании II решено было очистить западную стену от суфы, примыкающей к ней и частично к южной стене. Очистка дала совершенно неожиданный результат. За суфой оказалась прекрасная роспись в виде панели вдоль стены, по ее низу. Панель прекрасно сохранила свои краски и оказалась двойной росписью. Поверх более старого красочного орнаментального слоя художник нарисовал новый. Сквозь второй слой проступает первоначальный. Вся орнаментальная полоса представляет чисто растительный узор, сохраняющий изображения стеблей и листьев, В нижнем (старом) своем слое та же панель дает развитие геометрического орнамента в виде образующих углы граненых плоскостей.

  Выше нам приходилось не раз уже упоминать о нишах в здании II, как и о нишах в здании I. Характерно, что все ниши имеют одну ступень, как бы постамент. В правой нише по западной стене здания II хорошо сохранилась часть верхнего платья от сидящей в ней статуи. Если вспомнить находку скульптурно выполненного в глине лица юноши, найденного в здании I, то станет ясным, что в нишах в том и другом' здании находились сидящие фигуры.

  Если здание II было, как нам представляется, «храмом предков», то чем же являлось здание I? Теперь никто не сомневается, что оно являлось храмом. Однако каким? К сожалению, настенная живопись дошла лишь в незначительном по сравнению с тем, что было, количестве. Однако и то, что дошло до нас, говорит, в противовес сценам в здании II, не о скорби, а о радости. Все сцены в помещениях № 10 и № 10а в здании I говорят о весне, о воскрешении творческих сил природы. Такой же радостный характер носят и сцены, связанные с жертвоприношением, в котором принимает участие дехканская знать с золотыми чашами в руках. Трудно ответить, было ли здание I самостоятельным храмом. Не исключена возможность, что эти два здания храмы между собой тесно связаны. Ответить на этот вопрос без дальнейших раскопок на территории, лежащей сейчас на север от северной ограды двора здания I, нельзя. В истолковании храмов I и II в настоящее время еще много неясного. Только дальнейшие раскопки помогут нам разрешить трудности.

  Выше указывалось, что раскопками здания II в 1948 году, когда в нем произведены были главные работы, руководил А. Н. Тереножкин. В 1949 и 1950 годах раскопки здесь продолжались под непосредственным руководством А. М. Беленицкого.



Раздел: Древний Пянджикент

От: Noskov



квадратное уравнение программа





Похожие темы


----------------------------



Скрыть комментарии (0)


Вход/Регистрация - Присоединяйтесь!

Ваше имя:
Комментарий:
Avatar
Фото:
Обновить
Введите код, который Вы видите на изображении выше (чувствителен к регистру). Для обновления изображения нажмите на него.


« Вернуться

« Пистолеты: роковые стволы Лепажа10 легендарных пушек »

Культуры раннего и развитого неолита на территории СССР
Че Гевара без бороды
Картина Сестры
Садовник
Император: Высшее достоинство

Двухстворчатая наружная дверь с фрамугой в форме коробообразной арки



Картины Малевича
Картины Шагала
Лучшие исторические фильмы

Топ 100 кино
Павел Филонов
Лучшие эротические триллеры
Топ 100 лучших комедий 21 века
 
 
 Лучшие фильмы о Великой Отечественной войне