Статьи  >>  Литература древнего Китая
От: MilanaK


Опубликовано: Февраль 25, 2011

Традиция, приписавшая свод в целом одной школе, огладила противоречия между «Большим» и «Малыми» предисловиями и предала забвению поднятые в первом проблемы эстетики (последующие комментарии ограничивались в основном лишь вопросом о «шести искусствах», т. е. жанрах и стилях). Однотипные введения к песням, установление между ними какой - то связи придали своду единую форму. В дальнейшем он стал изучаться в целом, как «книга», несмотря на все жанровое разнообразие песен и большое расстояние между ними во времени. Память о народном характере этих произведений и выразившем его «Большом предисловии» возрождалась время от времени лишь среди немногих вольнодумцев. С упрочением господства конфуцианской школы и включением «Пятикнижия» в программу государственных экзаменов песни, обрастая все новыми и новыми комментариями, превратились в составную часть конфуцианского канона.

И все же создание китайской поэтики явилось одним из важнейших итогов сбора и систематизации древнего памятника «Книга песен». Это была попытка осознать природу и значение художественного творчества, определить его жанры и стили, а также дать их в очень сжатом изложении.

В процессе комментирования данного и других памятников «Пятикнижия» развивалась и наука. Объяснения, которые давались к отдельным словам, образам и фразеологическим оборотам, названиям растений, животных и другим устаревшим терминам, внесли значительный вклад в развитие текстологии. Такие комментарии к самым различным памятникам, изучение диалектов (в труде Ян Сюна, I в. до н. э.-I в. н. э.) и лексикологии (в словаре «Шо вэнь», I -II в. н. э.) знаменовали появление в Китае нового раздела пауки - филологии.

История записи (или «восстановления») другого памятника «Книги преданий», представлялась самой неправдоподобной.

Согласно легенде, единственным человеком, который в первой трети II в. до н. э. мог пересказать «предания» наизусть, изображался девяностолетний Фу Шэн. Речь этого беззубого старца понимала лишь его девятилетняя внучка, переводившая ее на другой диалект для литератора, специально посланного императором на поиски «преданий». Запись такого перевода, якобы спасшего «священную книгу» от забвения, казалась настоящим чудом, за которым последовало и еще одно - находка в стене при сносе дома Конфуция (как бы предвидевшего «гонения») записей тех же преданий вместе с другими памятниками, причем выполнены они были в древнейших начертаниях иероглифов. Вопреки сходству текстов в этих записях и попыткам свести их воедино, предисловие к «Книге преданий», приписываемое также Конфуцию, показало значительное расхождение с содержанием найденных вариантов, как по количеству глав, так и по их названиям. Главными же 'были признаны различия в начертаниях иероглифов, которые и привели к образованию двух школ - сторонников «нового (или современного) текста» (записанного со слов Фу Шэна) и «древнего текста» (найденного в стене). Полемика между ними, начавшаяся при Ханях, продолжалась вплоть до нашего времени. Сторонники «древнего текста», считая его материалом о прошлом своей страны, трудились над историзацией мифов и легенд. Сторонники же «нового текста», еще больше идеализируя старину, считали эти «священные книги» руководством к действию. Конфуций, как писал Дун Чжуншу, «исследовал древность для суждения о современности» - т. е. обо всех последующих временах. Это учение, возведенное в непререкаемую догму, Дун Чжуншу подробно обосновывал на тексте летописи «Весна и осень», эрудитом по которой он был признан в направлении, приданном ей комментарием Гунъяна. Всю беспомощность такой аллегорически - дидактической трактовки летописи, еще более явную, чем в древних песнях, прекрасно раскрыл исследователь «Весны и осени» («Чунь цю») и ее переводчик Н. Монастырев (1876 г.). Характеризуя летопись в целом, он писал:

«Смутное и грустное впечатление остается в голове по прочтении «Чунь цю» и ее комментаторов. Войны, убийства, усобицы, всевозможного рода подлости, придворные интриги, вероломство, клятвопреступление. ...Среди этой бесплодной пустыни нет ни одного лица, пред которым можно бы остановиться с любовью; мало таких событий, которые не носили бы на себе печати подлости и интриги. И «Чунь цю» считается произведением гения, законом, царей и обыкновенных смертных!? ...но китайцы восхищаются ею».

Затем Н. Монастырев пересказывал объяснение подобной аллегории: «Главная цель Чунь цю, по мнению китайских ученых, состоит в том, чтобы произнесть суд над деятелями и событиями. Для этой цели Конфуций употребил различные выражения, долженствующие устрашить негодяев, озарить путь Государей и привесть всякого человека к исполнению своего долга...». Примеры таких выражений также приводились у Н. Монастырева: «об одном лице, напр., говорится: «прибыл» (в похвалу), о другом: «явился» или «прибежал» (в порицание); или: «скончался», «умер»; в одном случае известное лицо называется по имени (в порицание), в другом случае - по имени и фамилии (в похвалу) и наконец по имени, фамилии и чину (высшая похвала) и т. п.». Именно такой «глубокий и сокрытый смысл» утвердился за данным памятником, особенно со времен Дун Чжуншу, считавшим, что «Чунь-цю - это кодекс церемоний и истины». (Перевод Н. Монастырева)

Летопись использовалась Дун Чжуншу и для утверждения других конфуцианских догм. В ней закреплялось учение о божественной природе царской власти, поскольку император мог взойти на трон лишь согласно «воле Неба»; о «чудесных знамениях» как «награде» или «каре Небес» за любое земное «деяние»; указывались и «знатоки» этих «знамений» толкователи «священных книг». Эти догмы дали возможность конфуцианцам направлять политику двора в желательном для них направлении, объявлять любое лицо угодным или неугодным Небу. Особенно часто они использовались против передовых деятелей, в виде уже сложившихся формул, например, против одного из поздних легистов (казнен во II в. до н. э.) - «Сварить Сан Хунъяна и пойдет дождь»; или против реформатора XI в. - «Засуха появилась из-за Ван Аньши, стоит его удалить и пойдет дождь» (те же формулы соединялись с затмениями, наводнениями, обвалами и прочими стихийными бедствиями).

Для подготовки же знатоков «священного писания» Пятикнижия, и выборов из них лучших «эрудитов», тот же Дун Чжуншу добился учреждения школ, введения экзаменов и присвоения «ученых званий» (136 г. до н. э.) вместе с целым рядом привилегий. Поскольку же такое образование церковной иерархии при оформлении культа Конфуция совпало со становлением иерархии в государственном аппарате, то обе эти системы и слились в одну - в одном «ученом сословии».

«Религия ученых отличается от всех известных в мире религий тем, писал Н. Я. Бичурин, что она не определяет особенного сословия, которому бы исключительно было предоставлено исполнение религиозных обрядов; почему нет и одеяния, которым отличались бы при исполнении религиозных обрядов от обыкновенного одеяния. Начиная с государя до последнего чиновника жертвоприношение по должности, совершают в церемониальном одеянии...».

в начало статьи Филология и теория древнекитайской поэзии 

 


« Предыдущая страница | Страница 4 из 7 | Следующая страница »





Скрыть комментарии (0)

Извините, Ваш аккаунт не имеет доступа к добавлению комментариев.


« Вернуться
« Историография древнего Китая.

Картины Малевича
Картины Шагала
Мирискусство

  
Философские школы Китая

Литература Индии