Статьи  >>  Литература древнего Китая
От: MilanaK


Опубликовано: Февраль 16, 2011

Первые индивидуальные поэты Китая

Певцы - профессионалы, которые выделяются в результате развития народной песни, ораторы, искусство которых принимает все более индивидуальный характер, приводят в Китае и к появлению первых поэтов - Цюй Юаня (IV -III вв. до и. э.), Сум Юя (III в. до н. э.), Цзя И, Сыма Сянжу (II в. до и. э.) и др. Несмотря па то что каждый из них был новатором, в их творчестве явственно прослеживаются черты преемственности - связь с предшествующими произведениями устной словесности. Они часто выступают с культовыми гимнами; продолжают темы дидактической и обличительной песни; посвящают свои произведения философским размышлениям, наследуя сложившиеся в школах ораторов системы образов, художественные средства и приемы, например форму живой беседы. Так, ода первого поэта Цюй Юаня «Скорбь отлученного» перс - дана в основном в монологе, а его «Рыболов» в диалоге. В произведениях Сун Юя встречается и та, и другая форма. Цзя И слагает как монолог «Плач по Цюй Юаню», а «Оду к сове» как диалог с немым собеседником - птицей. Сыма Сянжу в «Оде об императорской охоте» предстает также мастером монолога, а в «Оде о Цзысюе» мастером развернутого диалога.

Благодаря восприятию многовекового опыта народного творчества и всех богатств красноречия уже первые произведения индивидуальных поэтов достигают такого совершенства в содержании и форме, что они, как и произведения античной Греции, «еще продолжают доставлять нам художественное наслаждение и в известном отношении служить нормой и недосягаемым образцом».

 

Цюй Юань (340 -278 гг. до н. э.)

Существование Цюй Юаня, даты его жизни и авторство неоднократно ставились под сомнение, вполне естественное при изучении данных столь отдаленной эпохи. Однако рассеять эти сомнения позволило уже само содержание его произведений. Важнейшее произведение Цюй Юаня - поэтическая исповедь («Скорбь отлученного»), начиналось с родословной самого автора. Тем же именем он называл себя и в других произведениях («Рыболов», «Предсказатель»).

Такой же прием - ввод автора в повествование - свойствен и другим ранним индивидуальным поэтам. Они часто говорили от первого лица, затрагивали реальные события своей жизни, послужившие поводом к созданию произведения, выражали собственное отношение к нему. Первые поэты большей частью являлись не профессиональными певцами, а людьми практической политики, государственными деятелями. В творчестве этих поэтов наблюдался конфликт между обществом и личностью, резкая грань, отделявшая их произведения от раннего фольклора и способствовавшая обособлению индивидуальности. Так, у Цюй Юаня и других поэтов песня превращалась в средство выражения субъективных чувств, а носителем лирической эмоции становился образ поэта с особенностями его биографии.

Цюй Юань жил в Чу, могучем царстве на южной окраине Китая. В противоположность центральным царствам, где складывались песни «Ши цзина», южные царства в те времена считались варварскими. Цюй Юань был одного рода с чуским царем, вел общую с царями родословную от мифического предка. Занимая при дворе высокий пост, Цюй Юань выполнял ответственные поручения, составлял указы, выступал советником царя при дипломатических переговорах или при заключении брачного союза. Однако политическая борьба и придворные интриги навлекли на него немилость царя, и он дважды попадал в опалу. Первый раз его изгнание было непродолжительным, но второй раз ему пришлось скитаться целых девять лет, пока, наконец, он в отчаянии «с камнем в объятиях» не бросился в реку Мило.

Второй раз Цюй Юань был изгнан за совет укреплять союз с царством Ци против Цинь. Но царству Цинь с помощью искусной дипломатии удалось добиться разрыва между, Чу и Ци и в конце концов завоевать Чу. Таким образом, Цюй Юань потерпел поражение в той борьбе, которая шла вокруг основной политической проблемы эпохи - объединения царств и прекращения их бесконечных войн между собой. В этом вопросе все деятели того времени делились на два больших лагеря. Одни стояли за федерацию всех царств, их союз в борьбе против Цинь. Эту точку зрения и отстаивал Цюй Юань. Другие были за объединение силами одного царства - за политику, которую проводило в жизнь наиболее мощное и передовое царство Цинь. Победило второе направление. После многолетних войн страна к концу III в. до и. э. была объединена великим циньским Шихуаном - первым императором. Это и не могло быть иначе, ибо для объединения требовалось сломить сопротивление аристократии. Как аристократ «Цюй Юань оплакивал уходящее, уже отметенное историей»2,его мечта о мирном союзе враждовавших царств была лишь утопией. Но великий утопист Цюй Юань этой своей мечтой заслужил всенародную любовь. В честь Цюй Юаня был установлен культ, его причислили к лику героев. День памяти о нем, приуроченный к празднику бога дождя - Дракона, отмечался уже третье тысячелетие. Ежегодно в этот день жители стран Дальнего Востока - от столиц и до захолустных деревень - выезжали на лодках на реку, озеро, любой водоем и бросали в воду рис, завернутый в листья лотоса, и другие жертвы, чтобы продлить жизнь души поэта.

Всенародное чествование как будто противоречило тому гордому одиночеству отвергнутого государем советника и трагическому концу, который поэт воспел в своих стихах. Но не эти его черты сохранил в своей памяти парод. Цюй Юань, гонимый правящими, презиравший льстецов, предпочел смерть, но не изменил своим убеждениям. Он остался жить в веках как светлый образ поэта, неподкупная совесть народа, вечный укор властителям, ввергавшим страну в междоусобные войны и смуты. К его имени часто обращались поэты и писатели. Через столетие Цзя, и почти через двести лет Сыма Цянь, упрекая Цюй Юаня за уход из жизни, преклонялись перед его нравственным величием. Цзя II, хотя и иронизировал над его судьбой, отождествлял поэта с «фениксом заоблачных высот» («Плач по Цюй Юаню»), а Сыма Цянь «проливал слезы», стоя над поглотившей поэта пучиной, и восклицал: «Это был человек!» («Жизнеописание Цюй Юаня и Цзя И»). Так, в позднейшем осмыслении выступало на первый план иное объективное значение творчества Цюй Юаня.

В силу малой дифференцнрованности идеологических форм и видов словесного творчества Цюй Юань в своих произведениях выступает не только поэтом, но и философом, моралистом. Стих служит для него формой провозглашения истины. Содержание его основного произведения «Скорбь отлученного» это увещание, обращенное к изгнавшему его царю. Но вместе с тем Цюй Юань - настоящий поэт, ибо свои наставления морального и политического характера он облекает в высокохудожественную, богатую образами форму.

Редко обращаясь прямо к государю, Цюй Юань выводит его как свою неверную возлюбленную, прибегает и к другим аллегориям. Положительные герои у него связаны с конфуцианской системой образов - с легендой о «золотом веке», он также преклоняется перед прошлым. В сравнении с праведными правителями древности он устанавливает порочность современных. Его собственное происхождение от мифического героя подтверждает истинность и благородство его целей, чистоту намерений, которые еще больше подчеркиваются его красотой, а также любовью к изысканным растениям. Он всегда украшает свой костюм орхидеями и другими ароматными цветами.

Ложь и порочность врагов поэта утверждаются с помощью противоположных образов. Его противники - те, кто вместо ароматов хранит «навоз», украшает себя «полынью», «бурьяном». Цюй Юань полемически противопоставляет себя своим недругам - своре «деревенских псов». Поэт возвышается над ними, словно сокол - одни, ибо «не летает в стае». Предавая проклятию своих современников, погрязших в стяжательстве, наслаждениях, в погоне за властью, поэт неустанно старается образумить своего государя, вернуть его на путь истины, во имя «страданий народа». Подобными призывами полон целый ряд его произведений. Идеализируя прошлое, Цюй Юань пессимистически относится к настоящему. «Как грязен мир!» таков его обычный вывод. Не найдя признания у себя па, родине, он жалуется на несправедливость опалы, на измену друзей.

В дидактическую часть своей исповеди Цюй Юань внес немного нового. Он был близок к конфуцианцам и использовал в своих аналогиях те же персонифицированные «идеалы» и «пороки» древности, но в своем отношении к мифам он отличался от этой школы.

Изгнанный из своего царства, поэт отправляется на поиски другого государя, который пожелал бы осуществить его замыслы. В «Скорби отлученного» изгнанник неоднократно обращается к своей борьбе, но редко возвращается на землю, столь, же грязную, как и его противники. Поэт странствует по поднебесью - от одной священной вершины к другой - на колеснице, запряженной драконами. В сопровождении сказочных птиц - фениксов, богов грома и ветра, он в одно мгновение облетает всю вселенную из конца в конец, с крайнего востока до крайнего запада. Останавливаясь лишь в жилищах богов или бессмертных, поэт изображает себя властелином над миром, над космосом, и боги становятся его помощникам». По его приказу Сихэ, возница солнца, замедляет бег светила, чтобы оно продолжало освещать путь; поэт привязывает своего коня к дереву - жилищу десяти солнц; он отряхивает пыль со светила веткой другого священного дерева. Боги, сказочные звери, растения и птицы служат ему как обычные существа:

К Садам богов я к вечеру примчался в колеснице, От дерева Лазури, на заре пустившись в путь. Но Солнце стало к Западу клониться, Когда у Врат священных я собрался отдохнуть.

Остановить Светило я велел его Вознице,

И за гору Заката не спешить зайти.

Свою стезю без края, без границы

Я должен сверху донизу - всю в поисках - пройти...

Решающим моментом в этой эпопее является попытка Цюй Юаня обратиться к верховному богу («открыть врата велел я стражу неба»). Но аллегорически представленные здесь ворота столицы, Чу, остаются для него закрытыми навсегда. И хотя после этого эпизода в оде проходят многие другие (кульминационный пункт здесь далек от развязки), судьба его предрешена. Поиски его тщетны. «Все кончено! в смятении восклицает он. Во всей стране нет человека!» (настоящего мудрого правителя). Ни красота одетых в нефрит колесниц, ни восемь драконов в упряжке не могут его спасти («скорбит возница, медлят кони»). Все говорит о поражении поэта.

В ряде других произведений Цюй Юаня проходят те же темы. Заботы о государстве и раздумье над собственным поражением мы находим в диалоге с предсказателем, с рыбаком, в цикле из девяти песен. В этом цикле наряду со смелыми обличениями царя и придворных («Плачу по столице Ин», «Мне жаль ушедших дней», «С камнем в объятиях») интересна «Ода к мандариновому дереву». Она создана в редком у Цюй Юаня четырехстопном размере, которым записаны песни «Ши цзина». По содержанию же близка к дидактической народной песне, к ее аллегориям. Собираясь, стать другом этого дерева, поэт воспевал в нем свой идеал человека (вернее - государя) чистоту, верность своим взглядам. Прославление тех же идеалов вместе с воинской доблестью и подвигом представлено в песне «Смерть за родину», отнесенной к циклу гимнов, видимо, из-за ее культового назначения. Создавая эту песню как плач - народное причитание над погибшим в бою, Цюй Юань предназначал ее для похоронного обряда, так же как и гимны, которые исполнялись во время жертвоприношений. Эти гимны - записанные поэтом культовые песни. Цикл из одиннадцати таких песен назван у него «Девять гимнов» - «девять» здесь являлось обобщающим числом и означало «все гимны». Эти произведения представляли собой важный источник для изучения мифологии в Китае.

Произведения этого цикла, как и гимн «Владыке Солнца» (см. гл. I), видимо, предназначались для обрядов. На определенные культы и связанные с ними мистериальные игры, при которых исполнение шло нередко от лица самого божества, указывали в них мифологические сюжеты. Но переосмысление мифов в эту эпоху вызвало в дальнейшем споры об их героях, сказавшиеся, например, на понимании двух из них в гимнах «Владыке реки Сян и «Супруге владыки реки Сян». Комментаторы соединили эти гимны с двумя добродетельными женами, которые, узнав о смерти мужа «праведного царя» Шуня, бросились в воду и превратились в богинь реки Сян. Согласно этой легенде, окрашенной дидактикой житийного характера, гимны стали трактоваться как плач безутешных вдов, их призывы к покойному возлюбленному супругу, что резко противоречило самому содержанию гимнов. Большего доверия заслуживало понимание этих произведений, как песнопений, исполнявшихся при ритуальном бракосочетании с Владыкой Роки. Символика в них перекликалась с более древним обрядом «бракосочетания» бога Реки, которому приносили человеческие жертвы - самых красивых девушек, из страха перед разливами («Если не пошлем жену Повелителю реки, река разольется и всех утопит»). Описание этого религиозного обряда сохранилось в рассказе о борьбе против него в начале IV в. до н. э.

«...Жрицы ходят по домам, высматривают красивых девушек и сообщают, которая из них должна стать женой Повелителя реки. Тогда ее сватают, моют ей голову и тело, наряжают ее в новые одежды из расшитого тяжелого и легкого шелка. Невеста отдыхает и постится. Для поста ей на берегу реки разбивают шатер из желтого и пурпурного шелка. Она живет в нем, и последние десять дней ее кормят мясом буйвола, рисом и поят вином. Торжественно нарумянив ее и набелив, невесту усаживают на брачное ложе, покрытое циновками, и спускают на воду. Она проплывает десятки ли, а затем тонет...». (Перевод Э. М. Яншиной)

В гимне же, записанном Цюй Юанем, брак бога Реки заключался символически: жрица - исполнительница роли «супруги», бросала, в воду лишь культовые предметы (кольцо, поясные подвески из «благовещего камня» нефрита). На такое значение гимна указывали также общие места, характерные для свадебной обрядовой песни, подготовка к встрече с женихом, облачение невесты в праздничный наряд, умащение ее ароматными травами. Главные же здесь новые моменты - призывы к божеству, описание томления, вызванного ожиданием «супруга», что, естественно, отвечало и эротическому характеру гимна.

Гимны у Цюй Юаня значительно отличаются от гимнов «Книги песен». Вместо торжественного славословия в честь божества и приносимой ему жертвы, вместо эпического' воспоминания, в нем на первый план выступает любовное признание (например, в «Душе горы»). В своих призывах (к Владыке реки Сян) жрицы по существу исполняют полные любовного томления монологи. Природа же (река и лодка, цветы и животные) воспевается, как фон для интимных переживаний. Такое содержание гимнов говорит о том, что они могли исполняться не только при священнодействии в храме, но и как самостоятельное театрализованное действо.

Разбор произведений Цюй Юаня показывает, что его творчество носит еще синкретический характер. Синкретизм этот наблюдается как в форме, представлявшей органическое соединение слова, мелодии и действа, так и в содержании, в котором увещания политика и моралиста сливаются с религиозной проповедью, а мифологическое восприятие мира - с зачатками научных знаний. Эта нерасчлененность ранних идеологических форм, несмотря на выделение индивидуальных авторов, еще не дает возможности анализировать их творчество в плане таких литературоведческих проблем, как направление или метод. Изучение их мастерства; еще во многом совпадает с изучением народного творчества.

Форма цюйю, а невского стиха представляет собой дальнейшее развитие песенно-поэтического творчества в Китае. Цюй Юань создает разнообразные ритмы, обусловленные мелодией. Строки у него неравномерны (от двух - и до восьмистопной). Однако наиболее часто встречаются у него пяти - и семистопные размеры, которые позже, в средневековье, становятся основными для китайского стиха. Рифма для Цюй Юаня уже правило. Рифмуются у «его четные строки, нечетные также производят впечатление рифмующихся благодаря их окончанию на си, представляющему собой какое - то древнее восклицание, которое играет также роль цезуры в середине строки, Цюй Юань, мастер стихотворной формы, обладает богатым образным языком. Многие сравнения, уподобления, метафоры он черпает из народной песни, но многие вводит и впервые в поэтический словарь. Он часто пользуется приемами аллегории, строя на них даже целые произведения.

Такого богатства мифологических образов, которое представлено в творчестве Цюй Юаня, не найти у других поэтов Китая. Его произведения и по настоящее время сохраняют то обаяние, которое свойственно только античному искусству, ибо материалам его поэзии, как и поэзии древней Греции, служила мифология, «т. е. природа и сами общественные формы, уже переработанные бессознательно - художественным образом народной фантазией».

Главные жанры Цюй Юаня - лирический и лиро-эпический. В основе их создания лежат общие с фольклором приемы. Так, у Цюй Юаня еще нет индивидуального образа. Характер героя в «Скорби отлученного», т. е. самого поэта, твердо зафиксированный, в ходе действия, на протяжении многих лет не меняется. Его герой остается еще статичным, лишенным внутреннего развития. Решение, которое он, охваченный противоречивыми чувствами, наконец, принимает, мотивируется вмешательством извне - божественным (отказом вратаря впустить его на Небо). И, тем не менее, средствами народной поэтики Цюй Юань добивается впечатления монументальности своих образов и значительности происходящих событий.

Наиболее характерны для него замедленность в развитии действия, обилие мелких сцен и эпизодов. Эпическое величие герою придает описание его благородных чувств и целей в контрасте с коварством его врагов. Оно усиливается повторениями, с введением все новых деталей и гипербол. Встречаются у него и устойчивые, отточенные поколениями певцов формулы из народных песен и преданий о мифических, легендарных и исторических героях. Но он создает и сам такие типические места - в характеристиках героев, картинах природы, к которым прибегает в целом ряде произведений. Так, в гимнах, посвященных Владыке реки Сян и его супруге, он дает одну и ту же концовку, в «Скорби отлученного» и ряде других произведений часто прибегает к восклицанию «Как грязен мир!», к формуле с вариантами «В обители Пэн Сяня скроюсь» (решение последовать за своим предшественником, который покончил с собой). Всеми этими деталями, повторениями, типическими местами - приемами, так называемого эпического раздолья - Цюй Юань и добивается впечатления сложности и длительности повествования. Словом, Цюй Юань - первая в Китае четко выраженная поэтическая индивидуальность. Изложив свои идеи, настроения и переживания, он создал настоящую эпопею, крупную форму в лиро-эпическом жанре, которой не было равных в сохранившихся записях ранней народной песни (в «Скорби отлученного» почти 400 строк). Эта поэтическая исповедь в Китае дала и одно из названий поэтам «человек скорби».

От эпопеи «Скорбь отлученного» произошел и новый жанр крупной формы (фу), послуживший для философских размышлений, для описаний и сюжетов придворного характера. В китайской поэтике он разделялся по содержанию на два вида. В одном излагались чувства и думы, в другом - события. Принимая во внимание общую песенную основу жанра и. необходимость отождествления его с жанрами, вошедшими в общую классификацию, один китайский термин, соответственно его содержанию, переводится двумя. Лирические произведения называются элегиями, а эпические и лиро-эпические с их значительными темами и торжественным, полным пафоса «высоким стилем» изложения, одами.

Таким образом, богатство содержания и форм, заложенное в произведениях первого китайского поэта Цюй Юаня, положило начало дальнейшей дифференциации жанров и специализации авторов.


Сун Юй (290 -223 гг. до н. э.)

Поэт Сун Юй жил и творил в том же южном царстве Чу, что и Цюй Юань. Биографических сведений о нем почти не сохранилось. Известно лишь, что происходил он из знатного рода, но был беден и важных постов не занимал. Сам поэт в своих произведениях не останавливался ни на своем происхождении, ни на чине. Он выводил себя большей частью отвечающим на вопросы царя, сопровождающим царя на прогулках, и, возможно, что он, как и многие другие в ту эпоху, жил при дворе царя как мецената.

В творчестве Сун Юя и Цюй Юаня наблюдаются некоторые общие черты: тесная связь с ораторским искусством, с народной песней - обрядовой и дидактической. Сун Юй продолжает разрабатывать те же жанры - лирический и лиро-эпический. В цикле элегий «Девять изменений», он 'близок к философской лирике своего предшественника. Цюй Юаня. В песне «Призыв к душе» Сун Юй, как и Цюй Юань в гимнах, дает литературную обработку народных причитаний - плача, вместе с культовым заклинанием. Однако Сун Юй вносит в развитие китайской литературы много нового. Он переходит от «высоких» философских проблем к вопросам земного бытия. В его творчестве уже проявляется стремление возвеличить одного государя, перенести на земного царя атрибуты владык небесных. Этого требует назревавшее объединение страны. Большую роль в индивидуальных особенностях Сун Юя играет и его близость к даосской философии.

«Девять изменений» наиболее достоверное из созданного Сун Юем. «Изменения» здесь означают смену времен года в природе и их отражение в настроениях человека. Предаваясь, горю «тоскливой осенью» с се «поседевшей росой (инеем)», оплакивая себя как неудачника («родился я не ко времени, >в эпоху смуты»), поэт перечисляет признаки надвигающейся беды и предсказывает себе близкий конец. В этой скорби по непризнанному таланту у Сун Юя часто встречаются мысли и образы, близкие к произведениям Цюй Юаня. Но в самом посвящении цикла природе, описаниях ее расцвета и увядания у него - чувствуются даосские настроения.

Самым спорным в творчестве Сун Юя является «Призыв к душе». Это произведение иногда приписывается Цюй Юаню. (Перевод его вошел в книгу «Цюй Юань». Гослитиздат, 1954). Однако большинство китайских историков литературы, в том числе Л у Синь и Чжэн Чжэньдо, считают наиболее вероятным авторство Сун Юя. В пользу последнего говорит и ранний вариант свода «Чауские оды» (II в.).

В этой песне представлено сложное заклинание, исполнявшееся во время обряда - магического возвращения на землю души умирающего. За исключением дидактического вступления, песня явственно делится на две части. В одной изображаются муки за гробом; в другой, в духе Ян Чжу, воспеваются радости земной жизни, чтобы страхом или наслаждениями вернуть душу на землю.

Описание потустороннего мира делится, как часто в народной песне в Китае, на страны света. Каждой из них посвящена строфа, с тем же зачином и концовкой: «Вернись, душа!».

Сначала описываются все бедствия, которые ждут душу на востоке:

Там пеликаны хищные живут

И душами питаются людскими.

Там десять солнц всплывают в небесах

И расплавляют руды и каменья...

на юге и на западе, где:

На сотни ли зыбучие пески,

Вращаясь, в бездну льются громовую...

на севере:

Там громоздятся льды превыше гор, Метели там, на сотни ли несутся...

А далее и на небесах:

Не торопись взойти на небо,

Там тигры, барсы ждут у девяти застав...

и под землей:

Там у царей по девяти рогов... Трехглазые с тигриной головой... И человечину они едят...

(Перевод А. Ахматовой)

Подобное изображение отдаленных стран, в котором реальное (льды на севере, пустыня на западе) смешано со сказками о населяющих их чудовищах, превращается в откровение о «тайнах» загробного мира. Старое, примитивное представление китайцев о встрече душ покойников «у желтых источников», или «девяти источников», о которых не сообщалось подробностей, складывается в целую систему мук, ожидающих человека, «после смерти. Так постепенно оформляется религиозное представление об аде.

Во второй же части в противоположность мукам ада Сун Юй рисует рай на земле. Его описания здесь еще более пространны, чем в первой части. Он изображает детально, как чудесны залы и беседки, сады и цветы в чуской столице, какое мягкое ложе и какие ароматы ждут хозяина, какие красавицы его там встретят. А далее Сун Юй переходит к пирам с роскошными яствами и винами, к охоте со скачками в колесницах и многим другим наслаждениям. В этой части «Призыва» уже виден переход поэта к собственно светской лирике, резко отличавшейся от пессимистической, скорбной лирики Цюй Юаня. Прославление земной жизни сделало Сун Юя первым певцом любви и радости жизни в Китае.

Один из эпизодов в «Призыве» свидетельствовал также о том, что во время пира исполнялись песни и танцы, и что плясуньи, которые «выстроились в два ряда, по восемь в каждом и танец Чжэн пошли плясать», были профессионалами. Название же песен заставило предположить, что «Призыв души» Сун Юя, как и, гимны Цюй Юаня, мог разыгрываться в виде действа не только во время обряда, но и для развлечения пирующих.

Разобранные произведения уже позволили вскрыть элементы нового в творчестве Сун Юя. Но еще большим новатором он предстал в жанре фу. Особенность этого жанра - прозаическое вступление, в котором излагались причины создания произведения. Оно позволяло вводить в оду, как самого автора, так и других исторических лиц; свободно переходить от диалога к монологу - пространному ответу на краткий вопрос; прибегать к новым вопросам, а также к полемическим приемам. В этом жанре у Сун Юя представлены целые сцены, которые могут служить иллюстрацией живого общения между ораторами, а также отточенной поэтической формы их выступлений.

Лирика поэта еще остается дидактической, как это видно из «Ответа чускому царю», «Оды о ветре» и других произведений, но дидактика не выступает на первый план. Это происходит, видимо, не оттого, что Сун Юй не осмеливался, по словам Сыма Цяня, «так открыто поучать» своего государя, как Цюй Юань, а оттого, что он пытался воздействовать на слушателя не прямой проповедью а, лишь намеком, аллегорией. Его оды производят впечатление подлинно литературного произведения, в котором превалирует прекрасное изображение - художественное слово.

В этих произведениях у Сун Юя мало общего с Цюй Юанем. В системе образов и в художественных средствах обнаруживается все большая его близость к даосским философам. Он сходен с ними и своей манерой, держаться весьма независимо с власть имущими, даже в тех случаях, когда речь идет о нем самом.

Так, однажды царь задал Сун Юю вопрос о его искусстве, за которым, видимо, скрывались очередные наветы придворных («Ответ чускому царю»): «Отчего не слышно похвал Сун Юю ни от знати, ни от народа?».

Отвечая на это обвинение, Сун Юй выступает с монологом о различиях таланта вообще и прибегает к приему ступенчатого сужения. Стоит запеть песню «Деревенский весельчак», говорит он, и тысячи людей ее подтянут; другой песне, потруднее, станут подтягивать только сотни; наиболее же сложную запоют лишь единицы. Ту же мысль Суп Юй развивает еще раз, с помощью гиперболических образов Чжуанцзы. Как перепелу в клетке не понять полета феникса в заоблачных высотах, а пескарю в луже не представить себе огромной рыбы в океанских просторах, так и «пошлой толпе», где ей понять, что создал ваш слуга!».

Доказывая, что его творчество недоступно пониманию оговоривших его придворных, Суп Юй намекал и на царя: тот, кто поверил клевете, не разбирался в поэзии, и сам.

В «Оде о ветре», отвечая на другой вопрос царя («наслаждаюсь ли я ветром вместе с простым народом?»), Сун Юй создает замечательное описание ветра. Начало он заимствует у Чжуанцзы, у которого при объяснении ветра как явления природы звучат и горы, и леса, и каждое дерево. Таким же рисует и Сун Юй буйный ветер вообще. Но далее он соединяет ветер с массой цветов, красотой дворца, атласного полога, и ветер у него становится прохладным, напоенным ароматами, целительным. «Вот он - то и называется царским...» заключает поэт. И здесь Сун Юя можно было бы принять за льстеца, если бы далее, в ответ па новый вопрос царя, он не перешел к описанию иного рода. Резким контрастом миру аристократии рисует он и смрадные тупики, и нищие хижины с окошком из кувшина с отбитым дном и мучительный кашель бедняка. Здесь и ветер становится иным, несущим клубы пыли, зловоние, горе и болезни. И хотя после лаконичного заключения «Вот этот ветер я и назову простонародным!» автор умолкает, но обрисованные им социальные контрасты несут в себе большую обличительную силу.

В оде «Горы высокие Тан» Сун Юй также предстает как мастер описания самого разнообразного пейзажа, данного приемом контраста. Он с пафосом воспевает острые, скалистые уступы, дороги в изломах, кипящие водопады, бьющие о берег валы прибоя, грохот обвала, бегущих в ужасе диких зверей.

Каменные громады и бушующие стихии сменяются мирными рощами, плодовыми деревьями, ароматными цветами, чириканьем птиц - настоящей сельской идиллией. Красочно представлено в оде и описание царской охоты. Однако и здесь, как в «Оде о ветре», природа для поэта не самоцель.

Ода начиналась с рассказа поэта царю Сяну о любовной встрече одного из царей - предков. Когда-то этот царь, охваченный внезапной усталостью во время охоты, заснул и полюбил явившуюся ему" во сне красавицу. В честь своей любимой «девы с горы Жриц» он и воздвиг затем в горах храм «Утренней тучки».

Царь Сян загорается желанием также отправиться к бессмертной красавице, и тогда поэт в поучение царю рисует картины природы как аллегорию сложного и опасного пути любовной страсти.

К встрече с бессмертной, учит поэт, следует готовиться в храме: поститься, принести торжественную жертву, взять на охоте большую добычу, и лишь тогда красавица появится перед ним. Эта любовь очистит царя, сделает его более мудрым и человечным. Такое заключение оды говорит, что в ней представлена еще не любовная лирика в чистом виде, а воспевание обряда ритуального бракосочетания, связанного с охотой и магией плодородия.

Другой богине посвящает Сун Юй «Оду о бессмертной», которую иногда считают продолжением предшествующей. Здесь впервые в китайской литературе он описывает женский образ - лицо, фигуру, наряды - и, наконец, чувство любви как очищение, возникающее с первого взгляда и не покидающее влюбленного до гроба. Детализованность портрета бессмертной занимает, как и описание природы в предшествующем произведении, многие строки и производит впечатление гимна в честь красоты.

В этих одах мир героев земных и мифических почти так же близок друг другу, как и в поэзии Цюй Юаня, но уже в другом плане - мифический образ у Сун Юя превращается в изобразительное средство, становится художественным приемом. Эпизоды рисуются как чудесные, неземные (встреча во сне), героини в них - бессмертные богини, герой - человек высокого сана, государь или поэт, но, несмотря на это, описание любви уже переходит в личное чувство, в поэзию любовной тоски. Так Сун Юй создает свой жанр, похожий на описание любви «аккадцев» любви с первого взгляда и встречи на лоне природы, который нашел впоследствии продолжателей (например, Цао Чжи в оде «Богиня реки Ло», III в.). В этом жанре даже прославление богини превращается у Сун Юя в изящное стихотворение.

Игровой характер, приданный им этой лирике, соответствовал, вероятно, тому отношению к любви, которое стало господствовать в развитом рабовладельческом обществе. И все же воспеть красоту простой сельской девушки (ода «Распутный Дэнту») поэт осмелился лишь в одном единственном случае, вызвав при этом возмущение придворных. Правда, эта тема развивалась им в связи с необходимостью оправдаться от клеветы завистника (ср. «Ответ чускому царю»).

Вельможа Дэнту стал чернить Сун Юя, отговаривая царя брать его с собой при посещении гарема. Поэт - де красив, говорит красноречиво, намеками, но распутен. Царь предложил Сун Юю оправдаться, в противном же случае - покинуть двор. Далее в оде представлена защитительная речь обвиняемого, и в какой - то мере, отражена процедура суда.

Сун Юй не стал отрицать ни своей красоты, ни острословия («красивая внешность дарована мне природой, искусство говорить намеками - передано учителем, но распутства за мной не водится»). Однако ему казалось недостаточным снять с себя подозрения, и дальше он построил свою речь так, чтобы не только обелить себя, но и уничтожить интригана.

Сун Юй создает два женских образа приемом контраста - несравненной красавицы и отвратительного урода. Средства для их создания очень просты. Для первого - это сравнение путем ступенчатого сужения образов («самые красивые девушки мира живут в царстве Чу, красивейшие в Чу, живут в деревне Сун Юя, а первая из красавиц - дочь его соседа»). Затем описание ее совершенств («будь она на волос выше, была бы слишком высока; будь она на волос ниже, была бы слишком мала, одна крупинка белил сделала бы ее слишком бледной; одна крупинка румян - слишком румяной...»). И, наконец, гиперболическое изображение силы ее красоты «стоит ей улыбнуться, и сведет с ума весь город Япчэи, потеряют голову все в городе Сяцай». Создавая же образ уродливой женщины, поэт наделяет се всевозможными физическими недостатками (хромотой, заячьей губой, кривыми зубами), болезнями (покрыта паршой), неаккуратностью (всклокоченными волосами). Эти два простых и оригинальных образа и служат для проверки характеров оклеветанного и клеветника.

Красавица, оказывается, «целых три года лазила на ограду, чтобы любоваться на Сун Юя», но так и не сумела его соблазнить. Урод же - жена Дэнту, который «ее любит и родил с ней пятерых сыновей».

Такой насмешливой и неожиданной концовкой Сун Юй сумел ославить своего недруга, прельстившегося даже уродом, и оправдать самого себя, устоявшего перед чарами красавицы. «Кто же здесь распутен?!»- заключил' свою речь риторическим вопросом Сун Юй. Царь оставил его при дворе. Крылатое же словечко «распутен, как Дэнту» осталось жить в художественной литературе вплоть до наших дней. Правда, в средние века забыли, что Дэнту был признан распутным за любовь к собственной жене. В этом сказалось различие в эстетических взглядах эпох. При феодализме уже стало непонятным античное требование обязательной физической красоты и отношение к уродству, как к пороку.

Запечатленная в оде «Распутный Дэнту!» сценка из придворной жизни раскрывала нравы того времени и остроумие поэта, изобретательного полемиста - рассказчика. Он умел оживить повествование отдельным штрихом и личным отношением к происходящему. Поэтому и Дэнту, и целый ряд других образов Сун Юя вошли в сокровищницу художественных средств писателей и поэтов. Так, «Горы высокие Тан» наравне с фольклорным образом в «тутах» стали символом встречи влюбленных, а мастерский портрет «соседки» Сун Юя стал использоваться в описаниях красавиц.

Своими произведениями Сун Юй сыграл значительную роль в истории китайской литературы. Он внес новое и в форму, и в содержание оды. Поэзию, витавшую в сфере высоких философских и моральных проблем, он приблизил к земному, очеловечил, ввел в нее новые сюжеты. Своим воспеванием красоты природы и человека, чувства любви и земных наслаждений он положил начало светской поэзии в Китае.

Цзя И (201 -169 гг. до н. э.)

Цзя И чаще всего сближали с Цюй Юанем. Как и Цюй Юань, Цзя И, прославившись своими обширными познаниями и государственным умом, испытал печальную участь непризнанного таланта. Оклеветанный придворными, он подвергся опале и рано умер, осознав тщетность своих усилий в политической жизни. Черты сходства обоим поэтам придавала одна и та же жизненная трагедия. Их биографии часто помещались рядом. Содержание произведений у обоих в основном философское, дидактическое, и жанр, в. котором они писали, один и тот же. Однако на этом сходство их кончалось, так как и в условиях, их жизни, и во взглядах между ними наблюдалось существенное различие.

Цюй Юань жил накануне объединения Китая и был сторонником аристократии, пытавшейся вернуть утрачиваемое ею влияние. Цзя И родился в начале объединения страны династией Хань, отвоевавшей империю у Циней, и всей своей деятельностью стремился в интересах народа усилить центральную власть. Он предлагал конкретные меры для ограничения военной и экономической силы знати, ее землевладения, для ослабления порабощения бедняков. Различие в политических взглядах сопровождалось и различием в философских: у Цзя И наблюдалось в основном тяготение к даосской школе.

Жанр фу Цзя И наследует от Цюй Юаня, сохраняя при этом связь и с народным творчеством. Так, свою элегию «Плач по Цюй Юаню» он создает как обрядовую песню. По обычаю, свой плач, начертанный на свитке белого шелка, он бросает в реку там, где погиб Цюй Юань. В этой элегии, созданной им на пути в изгнание, Цзя И скорбит о безвременной кончине своего предшественника и посылает проклятия сгубившему его грязному миру. Однако Цзя И не оправдывает его самоубийства, и говорит: «И все же виноват он!». Цзя И полемизирует с Цюй Юанем как деятель огромной империи со сторонником областного сепаратизма. Цзя И не принимает привязанности его к одному из мелких государств («к чему же тосковать о той столице!») и считает, что Цюй Юань должен был «уйти далеко» и отыскать «иной приют». Узости горизонта поэта («коль заарканили, взнуздали скакуна, уже потерял отличье от барана и от пса») Цзи И противопоставляет гигантскую птицу,. взирающую на мир с заоблачных высот. В заключение же, признавая гений Цюй Юаня равным «глотающему суда киту», он выносит приговор его врагам как «муравьям», которые расправляются с гигантом, когда тот попадает на мель. Выразив в этом произведении конфликт между Цюй Юанем и обществом, Цзя И изобразил в нем и свою судьбу, горько высмеяв самого себя за мечту принести пользу пароду. Свой отказ от нее он излагает в произведении «Ода к сове», созданном также во время изгнания.

Но надежда все же вспыхивает у Цзя И еще раз, когда его возвращают в столицу и назначают наставником наследника. Он надеется воспитать правителя, отвечающего его идеалам. Однако и тут его настигает беда. Нежно любимый им воспитанник разбивается, упав с коня. Цзя И тоскует о нем и через год умирает. В «Оде к сове», таким образом, представлен как бы итог его деятельности и идейного развития.

И содержание, и форма этого произведения раскрывают восприятие его автором философской концепции древнего даосизма. Он мыслит, как и Лао-Цзы, антонимами, а в отдельных строках прямо прибегает к изречениям Лао-Цзы, лишь слегка их перефразируя:

Беда - так значит, радость жди. Удача - значит, жди невзгод. И счастья и несчастья дни толпятся у одних ворот.

(Ср. с Лао-Цзы: «О несчастье! Оно основа, на которой держится счастье. О счастье! В нем заключено несчастье»).

Цзя И развивает, и гиперболические образы Чжуанцзы, например, изображая творческие силы природы в виде огромного плавильного котла:

Ведь небо и земля - плавильный чан, Созданье, переплавка - ход труда. Углем здесь служат холод и жара. Все сущее - лишь медная руда...

(Перевод В. Зайцева)

Но вместо отдельных фрагментов учения, изложенных в форме •афоризма или ответа на вопрос, в оде Цзя И представлено стройное изложение многих поднимавшихся в древности проблем. Как все в природе находится в непрерывном движении («пары, поднявшись облаком, дождем падут»), расцвете и увядании, так и в жизни человека за началом следует конец. Мудрость заключается в познании законов природы и их соблюдении. Тогда жизнь будет «подобна плаванью по водам, а смерть - отдыху». Человек не должен обременять себя мелочами, растрачивать силы и чувства в погоне за богатством, славой, наслаждениями, ему следует скромно, с достоинством жить и спокойно умереть, чтобы через тление превратиться в другое вещество.

Мотивируя создание оды .в прозаическом введении, Цзя И рассказывает следующий эпизод. Во время изгнания к нему влетела сова, а прилет в дом дикой птицы, по народному поверью, означает, что жилище покинет душа хозяина. Поэтический диалог, который следует далее, традиционно для ораторского искусства. Однако, ведя его с немым собеседником - с птицей, Цзя И произносит как бы внутренний монолог и выдерживает до конца этот необычный для древнего автора художественный прием. Цзя И нашел новую композицию для изложения своих взглядов, сохранив при этом особенности стиля древних диалектиков, неожиданные повороты мысли, характеристики каждого предмета и явления в контрастах, богатство и красочность языка. Таким образом, стройное изложение стихийно - материалистического миропонимания в этом произведении соединилось с большим совершенством его поэтической формы.


Сыма Сяижу (179 -117 гг. до п. э.)

С объединением страны все больше давала себя чувствовать атмосфера монархии. Аристократия, отстраненная от политической деятельности, предавалась жизненным наслаждениям. Одним из любимых ее занятий становилась поэзия. Уже в первой половине II в. крупнейшие представители новой знати - члены императорской фамилии, стали собирать вокруг себя мыслителей и поэтов, знатоков древних песен, преданий и истории. Наиболее известным из таких меценатов был князь Хуайнань (Лю Ань, 178 (?) - 122 гг.), который славился сам как знаток поэзии, философии, игры на цине, и собрал вокруг себя многих талантливых людей. Итогом творчества его кружка явился трактат под названием «Хуайнаньцзы» (см. III гл.).

Интерес к литературе продолжал возрастать. Императоры стали сами выступать в литературе и, собирая вокруг себя поэтов и ученых, направлять их творчество на прославление величия самодержца.

Характерной чертой литературы этой эпохи явилось продолжение жанров, созданных Цюй Юанем. Естественно, что поэты обращались за опытом к своему предшественнику. Причем, собираясь со всех концов страны, они вместе с жанрами воспринимали чуские напевы и диалект. Однако та популярность, которую приобрело в то время творчество в чуской манере, имела политические причины. Сначала в южных мелодиях выражался протест против империи, созданной северо-западным царством Цинь, а затем - поддержка свергнувшего Циней дома Хань, который стремился противопоставить свое царствование первому императору Шихуану и искоренить даже память о нем, несмотря на то, что практически наследовал его империю. Этим и объясняется, что в собранный свод «Чуских од» (II в. н. э.) вошли произведения поэтов не только Чу, но и уроженцев других мест.

Разорившиеся лица из верхних слоев общества или малоимущие образованные люди поступали в свиту человека богатого, влиятельного. Одних, уже прославившихся, поэтов меценаты приглашали сами. Другие добивались приглашения оригинальными средствами, например сочиняя для себя так называемые «саморекомендации». Наибольшую известность в этом отношении приобрел Дунфан Шо (161 (?) -87 гг.). В докладе императору, полном самовосхваления, он изображал себя готовым действовать в высоком чине на любом поприще - гражданском или военном:

«Ваш слуга Шо рано потерял отца и мать, воспитывался старшим братом него женой. В одиннадцать лет начал учиться, за три зимы овладел грамотой и историей; в четырнадцать лет выучился фехтовать; в пятнадцать лет изучил песни и предания, могу пересказать наизусть двести двадцать тысяч слон. В восемнадцать лет изучил военное дело по Суньцзы и Уцзы, также могу пересказать наизусть двести двадцать тысяч слов... Ныне мне двадцать один год. Рост у меня девять чи и три цупя, глаза - словно жемчуг, зубы ровные, точно раковины, отважен я как... быстр в движениях как... скромен как... предан как... Такой, как я, может служить Сыну Неба сановником. Возможно, я заслуживаю смерти, но надеюсь, что меня выслушают».

Позже Дунфан Шо жаловался императору на то, что получает содержание, одинаковое, с придворным шутом («мешок проса и двести сорок монет»). Он просил увеличить жалованье, мотивируя это своим огромным ростом («карлик умирает от пресыщения, а ваш слуга Шо - от голода»), а не возвышенностью поэтического труда. Судя по большому количеству анекдотов, приписываемых Дунфан Шо, он вероятно, и играл при дворе роль забавника - шута.

 

Мэй Шэн

Были примеры и иного отношения между покровительствуемыми и покровителями. Так, поэт Мэй Шэн (? -141 г.) жил сначала у князя У, но ушел от своего мецената, когда тот не послушался его совета отказаться от участия в мятеже. 'Покинул он под предлогом болезни и императорский двор, тяготясь поручавшимися ему административными делами. Лишь перед смертью Мэй Шэн принял новое приглашение императора, но так и не доехал до столицы. Его творчество осталось связанным с князем Л ян.

Во дворце этого мецената, видимо, царила наиболее благоприятная для развития поэзии атмосфера. Так, известно, что там устраивались состязания в стихах. Победителей награждали кусками лучшего шелка, а побежденным, подносили штрафные чарки. В соревновании одна из лучших од с описанием дворца приписывалась Мэй Шэну.

Наиболее прославился Мэй Шэн как певец природы в своих «Семи описаниях в поучение», которые изложены в форме диалога гостя и больного хозяина, наследника князя Чу. 'Гость в пространных монологах раскрывал свои взгляды на вредное для здоровья (излишества в еде, в наслаждениях) и полезное для него (радость, приносимая музыкой, красками). Одно из таких развлечений - умение наслаждаться природой. И как пример его Мэй Шэн создал свою знаменитую картину - описание прибоя в Гуанлине, при впадении Янцзы в море.

Приемы Мэй Шэна в описаниях - это развернутые уподобления и сравнения, нагроможденные со все возрастающей силой и пафосом. Вал прибоя, пену его гребня, надвигающегося на скалы, он сравнивает с «белыми цаплями, что, паря, опускаются вниз», рядами «колесниц под белым балдахином»; брызги разлетевшегося вала - с облаками, с наступлением трех армий; отхлынувшую от берега волну - с длинной цепью белой радуги, с колесницей бога реки, запряженной шестеркой драконов. В заключение же он рисует развернутую картину идущей на штурм армии, которая «бьет и снизу вверх и сверху вниз», «отважных бойцов, в ярости штурмующих стену», которые «мчатся через реку вброд, занимая все впадины, все извилины, предавая смерти бегущих, рубя каждого, кто встанет на пути...».

Остальные приписываемые Мэй Шэну произведения оспариваются.

Из большой плеяды поэтов эпохи Хань наиболее выдающимся был Сыма Сянжу. Он происходил из аристократического, но обедневшего рода в Чэнду, с малых лет «любил учиться и фехтовать». Для него был приобретен один из первых чинов - лан.

Сначала Сыма Сянжу служил у императора Вэньди, не любившего поэзии. Когда же ко двору приехал лянский князь, собравшийся вокруг него кружок поэтов увлек Сыма Сянжу. Поэтическое дарование открыло Сыма Сянжу доступ к этому известному меценату. Вскоре после его смерти Сыма Сянжу был приглашен ко двору Уди, царствование которого (140 -87 гг.) явилось периодом высшего, процветания государства в древнем Китае. В это время Сыма Сянжу занимался поэзией и государственными делами. Сохранились сведения о его хождении послом «в земли южных племен» и доклад на высочайшее имя о политике империи на окраинах.

Биография Сыма Сянжу - единственная в древнем Китае, в которой сохранилась не только официальная сторона, но и житейская, интимная - история его любви и женитьбы. Это можно объяснить, по-видимому, особенностью эпохи - усилением интереса к личному и индивидуальному.

Романтическая история с поэтом произошла между очередным падением и взлетом в его карьере. После смерти лянского князя Сыма Сянжу пришлось расстаться с близким ему кружком поэтов и отправиться к себе на родину. Здесь он оказался в крайней бедности, но также нашел себе покровителя - начальника уезда, который приглашал его к себе и возил в гости к именитым людям.

Так, однажды Сыма Сянжу попал на пир к местному богачу, у которого была рано овдовевшая дочь Чжо Вэньцзюнь. Юная красота этой затворницы, при случайной встрече, вдохновила поэта, и он стал импровизировать, аккомпанируя себе на цине, вложив в песню свое чувство к ней. От этой песни пошел жанр тяо-цинь, сходный по значению с испанской серенадой.

Изысканная внешность, манеры придворного, его песня очаровали Чжо Вэньцзюнь, и она бежала с поэтом из отцовского дома. А отец Чжо Вэньцзюнь, как сообщает Сыма Цянь, в гневе пообещал убить ее и «не дать ей ни гроша».

Жизнь «в четырех голых стенах» в родном доме Сыма Сянжу заставила Чжо Вэньцзюнь пойти на хитрость. Супруги вернулись в Линьцюн, продали коня и колесницу Сыма Сянжу и открыли на эти деньги кабачок. Чжо Вэньцзюнь стала хозяйничать у жаровни, а Сыма Сянжу в одной набедренной повязке, словно раб, мыть посуду. От такого позора отец Чжо Вэньцзюнь не смел «показаться на улицу» и, в конце концов, дал дочери в приданое «сто рабов и миллион монет», а когда Сыма Сянжу стал сановником, «выделил ей в наследство долю, равную с сыновьями».

Сохранился еще один эпизод из личной биографии поэта, который говорит о его легкомысленном характере: увлечение Чжо Вэньцзюнь не было последним.

Уже стариком он захотел взять себе наложницу и, как полагалось, сообщил об этом своей первой жене. По обычаю, Чжо Вэньцзюнь не имела права возражать против новой женитьбы мужа. Однако она это сделала, презрев все устои, как свидетельствовала сложенная ею, но принимаемая некоторыми китайскими комментаторами за народную, песню «Плач о сединах».

Белы вы, словно снег в горах, Седы, что месяц в облаках.

Любовью новой смущены.

Ну, что ж, расстаться мы должны...

(Перевод С. Торопцева)

Чжо Вэньцзюнь напоминала мужу, что выбрали они друг друга сами, не через сватов, и поэтому должны вместе пройти всю жизнь. Она объявляла изменой желание Сыма Сянжу ввести в семью еще одну жену. Мириться с соперницей она не намерена и, введя сравнение с рекой, показала: их пути разойдутся так же, как поток делится на два рукава. И такова была сила этой песни, гласило предание, что Сыма Сянжу отказался от второго брака.

Песня прозвучала как осуждение многоженства, запрещения второго замужества вдов, обычая заключать брак через сватов (до свадьбы супруги даже не имели права видеть друг друга) и как требование права для женщины решать самой вопрос о своем личном счастье. Эта песня сыграла значительную роль и в дальнейшем. Ведя полемику вокруг выдвинутых в ней проблем, целый ряд поэтов средних веков и эпохи Возрождения создавал стихотворения «против «Плача о сединах» и «за» него. Передовые писатели эпохи Просвещения и позже прибегали к образу Чжо Вэньцзюнь, что требовало гражданского мужества: в одном ее имени официальная критика уже усматривала крамолу.

Переход к индивидуальной лирике, близкой к анакреонтическому стиху, наблюдавшийся в творчестве Сун Юя, еще в большей мере свойствен Сыма Сянжу в оде «Красавица». В ней Сыма Сянжу продолжает жанр, начатый Сун Юем в «Оде о бессмертной». Он также изображает любовь с первого взгляда, неожиданную встречу с красавицей, но в местах, похожих на «обитель богов». Любовь у Сыма Сянжу более земная, иная у нее и развязка. Поэт расстается с красавицей не оттого, что она исчезает, словно прекрасное видение, а оттого, что сам он стал стар и «красота его поблекла». В этот жанр Сыма Сянжу вносит оттенок пессимизма (мысли об угрозе старости, изменчивости надежд). Мотивы наслаждения, радости и горести у него развиты очень сильно.

Поэзии любовного томления посвящена ода «Там, где длинны ворота», созданная, как гласит предисловие к ней, по просьбе опальной императрицы (ее заточили в отдаленном дворце «Длинные ворота» за ревность к фаворитке). Как Сун Юй и Мэй Шэн, Сыма Сянжу в этой оде предстает мастером в описании пейзажа, но природа и человек у него сливаются в единое целое. Сыма Сянжу вводит патетику любовной страсти в изображение чувства тоски и одиночества. Облака представляются покинутой женщине тяжелыми тучами, строения дворца - темными громадами. Будущее кажется неясным, словно деревья в предрассветном тумане; проблеск надежды ослепляет, точно яркая роспись дворца в лучах солнца. В этом скорбном монологе об утраченной любви поэт передает настроение женщины то стоном осиротевшего журавля, то печальным мотивом песни. Покинутая осуждает себя сама за свершенные ошибки. Слезы, струящиеся по лицу, прикрытому длинным рукавом, переходят в рыдания. Они сменяются забытьём, несущим краткую радость воспоминания. Но пробуждение ввергает ее в еще более сильное горе: «И тянется - тянется ночь, словно год» (Перевод В. М. Алексеева). Говоря от лица героини, Сыма Сянжу замечательно передает гамму ее настроений и их смену - от взрыва бури к тончайшим оттенкам скорби. Ода, полная страсти, трагического пафоса, заставляет верить легенде о том, что сила стиха вернула императрице утраченную любовь. Героиня этой оды уже не богиня, а человек, и, воспевая ее, Сыма Сянжу внес большой вклад в развитие изображения земных человеческих чувств, в светскую поэзию.

В предисловии к этой оде дошло до нас и известие о первом в истории китайской литературы гонораре, конечно, в своеобразной форме. Императрица прислала жене Сыма Сянжу сотню цзиней золота, чтобы поэт мог найти «вдохновенье в вине».

В других одах Сыма Сянжу «О Пустослове (Цзысюе)», «Об императорской охоте», «0 великом человеке», им уже в значительной мере утрачена близость к народной песне, ее непосредственность. Элементы дидактики сохранены лишь в концовках, сатира же дается намеком, преувеличенным воспеванием пышности двора, обличается расточительность монарха.

В оде «О Пустослове» изображается спор представителей двух царств - Чу и Ци. Приехавший в Ци чусец Пустослов после участия в царской охоте высмеивает несоответствие между пышностью приготовлений и незначительностью добычи. Затем принимается описывать красоты своего царства - не только богатое снаряжение охотников, по и массу дичи, особенно же редких зверей и птиц, которую приносит облава. Для большей издевки над писцами он оговаривается, что описывает далеко не все царство Чу, а лишь одно - семи озер, которыми оно славится.

Пустослов рисует остров - скалу, что возвышается в центре озера, а затем, по традиции, перечисляет особенности, которыми отличаются местности к востоку, к югу, к западу и к северу от озера. Здесь и богатства почв - глина, железо, драгоценные камни; ароматные цветы и растения, 'чистота ручьев и глубина рек, а в них - гигантские черепахи, крокодилы, раковины с жемчугом. Но, бывает Пустослов и множество ценных пород деревьев в лесах, хищных и редких зверей - барсов, носорогов, которых, мол, чуские храбрецы берут голыми руками; славит он убранство колесницы царя, мечи и колчаны, силу удара и меткость стрельбы воинов, рыбную ловлю. Рассказывая об отдыхе царя, Пустослов воспевает окружающих его красавиц, их тонкие наряды, стройный стан, а затем пляски, песни и пиры.

Однако небылицы (Ую), патриот царства Ци, противник Пустослова, сумел сразу уничтожить впечатление, произведенное прославлением царства Чу. В речи Цзысюя прозвучала хвала озеру, а не высоким достоинствам чуского царя, славились лишь его сама за свершенные ошибки. Слезы, струящиеся по лицу, прикрытому длинным рукавом, переходят в рыдания. Они сменяются забытьём, несущим краткую радость воспоминания. Но пробуждение ввергает ее в еще более сильное горе: «И тянется - тянется ночь, словно год» (Перевод В. М. Алексеева). Говоря от лица героини, Сыма Сянжу замечательно передает гамму ее настроений и их смену - от взрыва бури к тончайшим оттенкам скорби. Ода, полная страсти, трагического, пафоса, заставляет верить легенде о том, что сила стиха вернула императрице утраченную любовь. Героиня этой оды уже не богиня, а человек, и, воспевая ее, Сыма Сянжу внес большой вклад в развитие изображения земных человеческих чувств, в светскую поэзию.

В предисловии к этой оде дошло до нас и известие о первом в истории китайской литературы гонораре, конечно, в своеобразной форме. Императрица прислала жене Сыма Сянжу сотню цзиней золота, чтобы поэт мог найти «вдохновенье в вине».

В других одах Сыма Сянжу «О Пустослове (Цзысюе)», «Об императорской охоте», «О великом человеке», им уже в значительной мере утрачена близость к народной песне, ее непосредственность. Элементы дидактики сохранены им открыто лишь в концовках. Сатира, же дается намеком: преувеличенным воспеванием пышности двора обличается расточительность монарха.

В оде «О Пустослове» изображается опор представителей двух царств - Чу и Ци. Приехавший в Ци чусец Пустослов после участия в царской охоте высмеивает несоответствие между пышностью приготовлений и незначительностью добычи. Затем принимается описывать красоты своего царства - не только богатое снаряжение охотников, но и массу дичи, особенно же, редких зверей и птиц, которую приносит облава. Для большей издевки над писцами он оговаривается, что описывает далеко не все царство Чу, а лишь одно из семи озер, которыми оно славится.

Пустослов рисует остров - скалу, что возвышается в центре озера, а затем, по традиции, перечисляет особенности, которыми отличаются местности к востоку, к югу, к западу и к северу от озера. Здесь и богатства почв - глина, железо, драгоценные камни; ароматные цветы и растения, чистота ручьев и глубина рек, а в них - гигантские черепахи, крокодилы, раковины с жемчугом. Называет Пустослов и множество ценных пород деревьев в лесах, хищных и редких зверей - барсов, носорогов, которых, мол, чуские храбрецы берут голыми руками; славит он убранство колесницы царя, мечи и колчаны, силу удара и меткость стрельбы воинов, рыбную ловлю. Рассказывая об отдыхе царя, воспевает окружающих его Красавиц, их тонкие наряды, стройный стаи, а затем пляски, песни и пиры.

Однако Небылицын (Ую), патриот царства Ци, противник Пустослова, сумел сразу уничтожить впечатление, произведенное прославлением царства Чу. В речи Цзысюя прозвучала хвала озеру, а не высоким достоинствам чуского царя, славились лишь его излишества и разврат. Небылицын прямо насмехается и над гостем: если в Чу так хорошо, зачем было его покидать и ехать в Ци?

Преувеличенный пафос в воспевании природы родных мест, каждым из героев, подчеркивает ироническое отношение к ним автора, высказанное уже в их именах: Пустолов и Небылицын. Показывая, как чусец и цисец спорят о пустяках, о частных интересах царьков, забывая о главном - стране в целом и се народе, Сыма Сянжу развенчивает приверженцев старых царств, еще устраивавших заговоры против объединенного Китая.

По сведениям Сыма Цяня, именно этой одой поэту удалось привлечь внимание императора. Когда же поэта представили ко двору, и Уди похвалил «Пустослова», Сым Сянжу ответил, что в оде говорится о малых царях, а для императора она недостаточно хороша. На поданной тут же дощечке для письма начертал новую оду «Об императорской охоте». По теме и стилю она так близка к «Цзысюю», что их часто принимают за одно произведение.

Речь здесь держит другой персонаж - Небывалый (Ушигун). От имени правителя единого государства, который «не себе ищет пользы», он выносит приговор мелким царькам и их апологетам, защищающим излишества, беззакония своих хозяев. Для того же, чтобы затмить хвалу чуским и циозским землям, Небывалый с еще большим пафосом, часто прибегая к междометиям, все. .пространнее воспевает красоты и богатства страны. Он противопоставляет одной местности все земли, одному озеру - течение восьми рек от их истоков в горах, через равнины к озерам и морям. В поэтическом монологе Небывалого звучит прославление всей империи. С такими же нагромождениями, как и Пустослов, перечисляет он вес те же богатства флоры, фауны и недр, но в еще более сильном риторически - декламационном стиле. Небывалый осуждает роскошь и расточительство не только в прошлом, но и в империи. В конце оды он изображает императора образумившимся, прекратившим пиры, охоту и заботящимся о благе народа. У Ци и Чу «земли не превышали тысячи ли, девятьсот из них - царские заповедники, а народу нечего было есть!». Поэтому Небывалый славит императора, исполняющего свой долг, защищая народ от расточительности царей, которых «народ осудил». их своеволию положит конец только император объединенной страны, и «откроет двери амбаров, чтоб воспрянула беднота.., чтобы меньше стало осужденных (порабощаемых. Л. П.)...».

В этой оде «Об императорской охоте», как и в «Пустослове», Сыма Сянжу предстал крупным художником, мастером любого пейзажа, сумевшим с большой силой воспеть красоту всей страны в плавном и звучном стихе. Правда, Сыма Сянжу, как и многие древние поэты, в произведениях крупной формы еще не выработал стройной композиции. Перегруженность оды патетическими сценами, повторение эффектных частей наносили ущерб художественной целостности произведения. И все же с помощью метких прозвищ Сыма Сянжу развенчал советников и послов царей, представив их простыми хвастунами. 'Высокий пафос прославления страны в целом, как того требовали интересы империи в противоположность местничеству знати, Сыма Сянжу сумел соединить с откровенной сатирой на расточительство царьков, а также с намеком, смешанным с лестью, на стремление императорского двора к излишествам В этих двух одах Сыма Сянжу проявил себя также мастером иносказания.

Придворный характер носит следующая ода Сыма Сянжу - «О великом человеке». Несмотря на вступление, говорящее о ее герое как о бессмертном неземном существе, она представляет собой, панегирик в честь самодержца Уди.

Воспевая великого человека, одический поэт не находит ему равных ни на земле, ни в небесах. В сравнении с теми наслаждениями, которыми полна жизнь великого, бледнеет даже бессмертие богини Сиванму («проживи она так десятки тысяч лет, все без радости»). В описании путешествия великого Сыма Сянжу часто воспринимает образы и приемы своих предшественников. Как в «Скорби отлученного» Цюй Юань, великий человек стремительно преодолевает любые пространства, летает в колеснице, запряженной драконами. Его сопровождают бессмертные и боги. Однако в оде нет ни тени пессимизма. Гимн всемогуществу императора звучит в ней полемическим отрицанием «скорби» Цюй Юаня. Самодержец распоряжается и «хвостом кометы» (от направления которого зависела победа в бою), и «радугой» (от которой зависели и засуха и наводнение); перед ним раскрываются врата небес и горы тьмы. Чуть ли не все предки китайского народа - герои легенды о «золотом веке» принимают великого и признают его своим преемником - земным владыкой. В этой оде Сыма Сянжу предстает также зачинателем светского торжественно - панегирического стиля - певцом мощной объединенной китайской империи.

Этот высокий одический стиль, созданный рядом поэтов - от Цюй Юаня до Сыма Сянжу, продолжается в творчестве других деятелей. Наиболее известны оды, посвященные западной и восточной столицам историографа Бань Гу и астронома Чжан Хэна (I -II вв.). Наследуют этот жанр и более поздние литераторы, но чаще всего обращаются к темам и образам античных мастеров слова эпохи Возрождения (VIII -XII вв.).

О самом жанре сохранилась оценка Ли Бо (VIII в.): «Фу - это древний поэтический стиль, могучий и изящный, который предполагает также широкую, всеобъемлющую идею. Вне этих условий нет возможности воспеть и прославить мощные красоты, тронуть небо и невидимых духов» (перевод В. М. Алексеева).

В своих переводах из цикла «Древнее» и других, В. М. Алексеев отмечал у Ли Бо сплав многих элементов культуры прошлого, начиная с «античной кии пи «Стихотворений» (Шицзин)» в строке «Великие оды давно не творятся...». Останавливаясь на именах Конфуция и Цюй Юаня, Сыма Сянжу и других, он находил наибольшее пристрастие Ли Бо к образам Чжуанцзы (например, в притче о бабочке) и Сун Юя («Призыв к душе», «Горы высокие Тан»). Все это подтверждало выводы В. М. Алексеева о том, что существовала «вечная тема китайских поэтов, рисующая как идеал, полную независимость гордого ученого и поэта от жизни с ее успехами и приманками. Тема эта очень древняя и опять-таки чисто даосского типа и духа, явно преобладающего над всем прочим в китайской поэзии». Называя Ли Бо - величайшего из поэтов эпохи Возрождения, наследником всего лучшего, что было создано его предшественниками, В. М. Алексеев писал о нем, как о «носителе всекитайской древней героической традиции».







Скрыть комментарии (0)

Извините, Ваш аккаунт не имеет доступа к добавлению комментариев.


« Вернуться
« Ораторское искусство и философские школы КитаяЗРЕЛИЩА И ПЕСНИ "ЮЭ ФУ" »

Картины Малевича
Картины Шагала
Мирискусство

  
Философские школы Китая

Литература Индии