Статьи  >>  Литература древнего Китая
От: Петрова О.


Опубликовано: Январь 30, 2011

Мифология древнего Китая

   Сложение древнекитайской мифологии происходило в доклассовом обществе. Как и у других народов, художественную форму мифам придавало песенно-поэтическое творчество, черпая из них образцы, сюжеты, мотивы. Однако в Китае таких песен сохранилось очень мало. В китайской мифологии в отличие от шумерской, индийской и греческой не представлены такие крупные сказания, как эпос о Гильгамеше, Махабхарата или Илиада. В этом часто видели недостаток, обусловленный слабостью циклизации, не давшей сложиться крупному эпосу, либо особенностью отбора и сохранения наследия родового общества. Однако в этом можно увидеть и преимущество - до нас дошло множество кратких фрагментов в составе обрядовых песен и гимнов, философских, исторических и географических памятников, которые дали возможность реконструировать различные и даже архаические пласты мифологии. Это по периодизации, разработанной А. Ф. Лосевым, такие этапы развития мифологии, как матриархальный, с характерным для него фетишизмом, тотемизмом, ранним анимизмом; и патриархальный, со свойственными ему антропоморфизмом, художественно разработанными, политеизмом и героизмом.

Реконструкция, правда, осложняется тем, что древнейшие из известных памятников складываются в эпоху кризиса мифологического сознания. Мифология предстает в них уже в приспособленном к нуждам и взглядам классового общества, в значительно измененном и переосмысленном виде. В памятниках I тыс. до н.э., закрепивших мифы в условиях острой идеологической борьбы, одни и те же сюжеты получают различное, а иногда и прямо противоположное освещение. Яркими антиподами по отбору и толкованию мифов оказываются, например, «Книга преданий» и «Каталог гор и морей». В первой предпринимается попытка создания обще-китайского свода, во второй же закрепляются местные традиции. При этом версии «Книги преданий», несмотря па сравнительную древность отдельных ее частей, передают зачастую поздний этап развития мифа или его псевдоисторическую обработку конфуцианской школой, а «Каталог гор и морей» во многих случаях сохраняет версии, близкие к фольклорным, отражающие ранний этап развития мифа.

Фетишизм и тотемизм составили предысторию мифа, когда складывалась часть его элементов, мотивов и тем. На стадии фетишизма возникли представления о чудесных свойствах «чувственно - сверхчувственных вещей» и магия - действия, направленные на объект поклонения, как защиты от злых сил. В «Каталоге гор и морей» сообщалось о колдовской силе «вещей» благостного нефрита и других камней, персика, шелковицы и других деревьев, петуха, черной черепахи и других птиц и животных. Представление о магической способности тотема защищать своих сородичей, способствовать их трудам, выражалось в заговоре, обращенном к тотему, в «Книге песен». В нем содержалось обращение, которому мог предшествовать зачин, затем приказ или просьба об успешной охоте:

«Там, где густо растут тростники, Пять диких свиней уложить помоги Нам залпом одним, О ты, Белый тигр!»

Там, где стебли полыни густы,

Пять вепрей уложить помоги

Нам залпом одним,

О ты, Белый тигр!

Более позднее заклинание, обращенное также к тотему, но уже компилятивному - Единорогу (животное с телом оленя, хвостом быка, конскими копытами), сохранило простейший тип заговорной формулы, построенной на попеременном перечислении частей тела животного (ср. в русских заговорах: «Петушок, петушок, золотой гребешок, масляна головушка, шелкова бородушка...»)

Единорог! Своим копытом Ты наших сыновей храни! О ты, Единорог!

Единорог! Своим челом

Семью ты нашу сохрани!

О ты, Единорог! Единорог! Своим рогом Ты род наш сохрани! О ты, Единорог!

Сильному эмоциональному накалу способствовали повторения и восклицания, составлявшие чуть ли не треть текста. И тот и другой заговор был, видимо, много пространнее, возможно, за счет повторений, ибо должен был сопровождаться обрядом, воспроизводившим его содержание в действе.

Та же стадия тотемизма отражена в личине на бронзовых жертвенных сосудах, ставшей позже символом праздничного застолья - Обжоры (Таоте). В этой маске - и в ее простейшей форме, и в геометризированной - представлен баран с характерными для него рогами, или, реже, бык, также входивший в число тотемов. Все это сохранилось надолго в представлении о чудодейственных свойствах фетишей - оберегов, фетишей - покровителей, целителей и т. п. Фетишистская основа с тотемистической окраской выступала в культе гор - одном из наиболее стойких в Китае, который соединялся с культом предков: «Медведь - гора, Крыло - гора почитались как гора - предок, как место «ухода» предка, а затем место его захоронения». Тотемистические представления переживались в мифах о чудесном рождении Юя - от камня, И Иня - от шелковицы, племени Шан - от Пурпурной птицы:

Неба веленьем Пурпурная птица Долу спустилась и Шанов родила,

В землях просторных нас в Инь поселила... (IV, V, 3)

Так начиналась «история племени Шан» (традиционные даты XVIII -XII вв.) в гимне, сопровождавшем жертвоприношения. Мотив чудесного рождения переносился затем на предка, от которого вел свое начало тот или иной род, например, в гимне «Рождение народа» (III, II, 1).

Тотемизм отразился в зооморфиости богов и предков: богиня плодородия Нюйва была полузмеей, богом дождя был дракон, богом грома - бык, а бог Востока Гоуман - полуптицей; он отразился и в мотивах реинкарнации, например, Гуня в медведя или, по другим вариантам, в черепаху, в белую лошадь. Эти же тотемы - лошадь, черепаха, обвитая змеей, феникс (возможно, та же Пурпурная птица), дракон, тигр, реже единорог и леопард - служили охранительной магии. Для «очищения могилы» от злых сил, например, на колеснице, впереди траурной процессии выезжал жрец в медвежьей шкуре, а затем лошади вместе с колесницей зарывались перед входом в усыпальницу. Внутри нее неоднократно повторялись изображения остальных тотемов. Они передавались с большой экспрессией в многофигурной композиции на довольно поздних рельефах (около рубежа н. э.). Шествие на ней открывал дракон, а замыкал тигр - оба зверя на задних лапах с копьем и щитом в передних. Другие участники процессии, ряженые - в звериных шкурах и масках, неслись, как бы догоняя какого - то врага, уничтожая его мечами и кинжалами. Эта динамичная сцепа совпадала с описанием обряда «изгнания нечисти» из селений и жилых домов. Начало обряда знаменовалось также появлением колесницы, а его завершение - скачкой в колесницах по ристалищу, которая прославлялась в одном из гимнов. В нем воспевались ровный строй тьмы колесниц у городской стены, грохот установленных в них барабанов, четверки коней, с нетерпением ждавших момента, чтобы рвануться в едином порыве вперед, а затем примчавшихся к реке:

Могучие добрые кони

На просторах лугов у предместья.

Ай да кони могучие!

Золотистые, булано-пегие,

Белоногие, зоркоглядящие,

Злую силу всю потоптали!

Колесницами нечисть изгнали!

Больше нечисти нет!

(IV, IV, 1)

(Перевод С. Лесковой)

Так, в заупокойном культе - в изображениях склепов, в земледельческом обряде «изгнании нечисти», проявилось почитание тотемов как хранителей могил и жилищ.

В отличие от фетишизма тотемизм лег в основу целого ряда мифологических мотивов и тем. Простейший миф носил характер пересказа обряда или магического действа, понимаемого с анимистических позиций: его введение относилось к какому-нибудь из мифических героев - обряда «изгнания», например, к Желтому предку; жатвенной обрядности к Царю Просо. Формирование образа завершалось в божествах, воплощавших в себе силы природы, ее явления. Это - бог Земли, богиня - мать солнца - Сихэ и др. С тем же Желтым предком и его борьбой с восставшим против него Красным злодеем (Чию) соединен миф о борьбе Засухи и Дождя. Во время битвы Чию призвал себе на помощь Бога дождя и Повелителя ветра, а Желтый предок - свою дочь Засуху. Она справилась с дождем и Чию был убит, но «Засуха уже не смогла подняться на Небо. Где она пребывала, там прекращались дожди». Этот рассказ об «историческом» событии - появлении на земле богов, олицетворяющих силы природы, соединился с более ранним магическим действом: изгнанием Засухи и заклинанием Дождя. Данное действо сопровождалось человеческими жертвами - сожжением шаманки, ритуальным убийством вождя. Шанский вождь Испытующий (Тан) во время страшной засухи, длившейся целых семь лет, отправился в рощу плодородия - рощу Шелковицы, и взошел на костер, чтобы принести себя как искупительную жертву: «Если грех па мне одном, не карай тьму мужей; если грех на всей тьме мужей, покарай меня одного». Небо вняло его молитве, полил сильный дождь, погасил костер, и засуха прекратилась. По некоторым источникам считалось, что и Молодой Дракон (Юй), чтобы «усмирить потоп, принес себя в жертву Реке». Вера в возможность воздействия вождя на силы природы при переходе к классовому обществу была перенесена на царя - верховного жреца, и связанные с ней обряды сыграли огромную роль в обожествлении царя, а позже императора, как Сына Неба.

Предметом поклонения и обожествления у китайцев очень рано делается Солнце. Наиболее древние слои солярных мифов свидетельствуют о жертвоприношениях восходящему и заходящему солнцу, их связи с представлением о множественности солнц - десяти светилах, всходивших по очереди. Культ солнца осознается родственным культу огня и связывается с его «изобретателем» Добывающим огонь трением (или зеркалом) - Суйжэнем. Со временем «зажжение» солнца приурочивается к годовому круговороту: летнему и зимнему солнцестоянию, осеннему и весеннему равноденствию. В эти «критические» моменты гасят весь старый огонь, и особый жрец возжигает новый. С такими «поворотами» солнца связывается представление об умирании и оживлении природы, и культ солнца оказывается тесно связанным с культом плодородия. Особый обряд, напоминавший военный поход, совершается при затмении светил «спасение солнца и луны» от пожирающего их чудовища, видимо, гигантского змея. Змееборчеству солнца, весьма распространенному у первобытных народов мотиву, человек помогает стрельбой из лука и барабанным боем.

Движение солнца дает возможность предположить утрату развитой мифологической традиции. Его ежедневный путь в колеснице, видимо, чем- то похожий на египетский, полон опасности и приключений. Эпизоды такого сказания читаются в названиях остановок солнца «Источник печали», «Долина кипящих ключей», «Висящая колесница» и др. Шелковица, с которой солнце восходит, выступает как солнечное дерево и как дерево плодородия. Отголоски мифа о «возвращении» слышатся в погоне за солнцем Отца Цветущего (Куафу) и Охотника. Совпадение же некоторых названий остановок солнца с названиями ритуальных песен и плясок («Полая шелковица», «Гора Дождевых облаков») позволяет А. Масперо и М. Гранэ предположить воспроизведение в обрядах мифологических сюжетов, т. е. мистериальные игры, связанные с солнечным культом. Поэтому вслед за А. Масперо мы по - новому читаем гимн «Владыке Востока» (ср. Цюй Юань. Стихи) его исполнение от лица самого божества:

... В упряжке драконьей, на громе лечу,

Знамена - те тучи реют победно...

Стрелою я длинной сражаю Небесного Волка.

Свой лук я сжимаю и снова спускаюсь.

Черпнув из корицы вина, подымаю я Северный Ковш...

(Перевод Э. Яншиной)

При реконструкции солярных мифов, различных по стадии олицетворения солнца, раскрывается его развитие от дриадной формы - солнечного дерева, зооморфной - солнечного ворона, полузооморфиой (полуптицы - полуженщины) к антропоморфному божеству - матери солнц Сихэ. Затем этот образ эволюционирует в мужское божество, культурного героя «изобретателя» гадания по солнцу и календаря. В «Книге преданий» это два и даже четыре брата - астронома при «мудром императоре» Яо.

Одной из крупнейших фигур матриархальной мифологии была Нюйва - единственная женщина, допущенная позже в конфуцианский пантеон «праведных правителей». В ее сложной мифологии обнаруживались многие временные наслоения. Так, на погребальных рельефах II -I вв. она изображалась змеей с человеческой головой и руками. Змеевидность Нюйвы говорила о ее тесной связи с культом земли, с культом плодородия: у нее вымаливали плодородие природы и людей, прекращение губительных дождей. Ей же приписывалось введение института брака. Образ этой Матери стоял в центре космогонического мифа - Нюйва выступала универсальным женским божеством. Порожденная водяным хаосом, олицетворенном в Черном драконе, она его побеждала, а сама превращалась во «тьму вещей», в природу. В более поздних вариантах сказания Нюйва создавала мир как мастер и изображалась с долотом и угольником в руках. Как гончар она сотворила и людей, лепя их из глины. В дальнейшем образ Нюйва героизировался, выступая главным персонажем в мифе о поломке небосвода, представленном в виде борьбы со старшим предком титана, Ведающего разливами (Гупгупа). Потерпев поражение, он в гневе ударился головой об одну из восьми опор небосвода - гору Щербатую, и вызвал невиданную катастрофу: небо обвалилось, земля накренилась, огонь разбушевался, воды разлились, хищные звери кинулись пожирать людей.  Нюйва же принялась спасать мир от гибели: отрубила ноги у гигантской черепахи и подперла ими углы земли; собрала разноцветные камни, заделала ими отверстие в небе, и, разведя огромный костер, сплавила заплату с небосводом; золой от костра остановила бушующие воды. Но небо тогда все-таки покосилось, и небесные светила покатились с востока па запад; а земля накренилась, и все реки потекли с запада на восток. Так объясняли себе древние китайцы движение солнца и луны, природные условия своей земли.

   Утверждение патриархальных отношений повлекло за собой значительные сдвиги в мифологии - в ее топике, образности и приемах обобщения. Центральными теперь оказались темы борьбы человека с природой, устроения мира, завоевания благ цивилизации. Главным становился культурный герой, к которому относилось «изобретение» достижений материальной и духовной культуры, в чем проявилась одна из особенностей мифологического сознания: все крупнейшие сдвиги в производственной и социальной жизни коллектива приписывались отдельным героям, в Китае «праведным», «мудрым» предкам - царям.

Так, главными героями мифа о потопе выступили Молодой Дракон (Великий Юй) и его отец Кит (Гунь). Имя Юя проходило почти по всем памятникам, где рассказывалось о великом потопе, причиной которого в отличие от мифов других народов явился разлив рек. «Бушующие воды разлились до небес, безбрежным пространством окружили горы и залили вершины холмов» («Книга преданий»). Молодой Дракон принялся тогда углублять и прорывать русла рек, прокладывать каналы, отводить воду в море. Много лет он трудился, пока не одолел стихию, не устроил землю и не спас людей. Образ Дракона с его титанической работой полон пафоса труда и служения людям. В нем воплотилась вековая мечта древних китайцев об обуздании изменчивых рек, приносивших огромные бедствия. Создание подобного обобщения стало возможно в эпоху наивысшего расцвета родового общества, когда человек осознал мощь коллективного труда. Образ героя, победившего природу, олицетворял преобразующую силу всего народа. Но подвиг Дракона заслонил собой подвиг другого борца с потопом - Кита (Гуня), который выступал главным героем мифа в версии «Каталога». Кит, чтобы помочь людям, пошел против главного Владыки: похитил у него живую - саморастущую землю, и пытался с ее помощью остановить надвигающиеся валы. Разгневанный Владыка приказал богу огня казнить героя, но его тело лежало на Крыло - горе целых три года и не тлело; его рвали совы и черепахи и не могли растерзать. Тогда по приказу Владыки его разрубили мечом. И тут из чрева Кита вышел Юй - Дракон, которому бог сам отдал «живую землю» с повелением прекратить потоп.

Этот миф о рождении Юя, как и греческий о рождении Зевсом Афины - Паллады, знаменовал наступление эпохи отцовского права. Образ Кита, которого традиция связала с Драконом как с сыном, был пронизан другой концепцией. Пафос мифа о Ките - в образе несгибаемого героя, восставшего против воли бога ради того же спасения людей. У него иная, чем у Юя, историческая основа: тема богоборчества появилась значительно позднее, когда в обществе назревали уже социальные конфликты. Этим объяснялась и плохая сохранность сказания о Ките: мотивы бунтарства и дерзания изымались из мифов в процессе их приспособления к интересам конфуцианской церкви.

Объединение таких героев могло произойти лишь в процессе циклизации в устной традиции. В сказании, где главной была тема борьбы с природой, центральным героем выступал Дракон, мотив богоборчества проходил как экспозиция, вторым планом (вариант «Книги преданий»). Там, где основной темой было богоборчество, главным героем становился Кит, победа же

Дракона как эпилог утверждала торжество дела отца (вариант «Каталога гор и морей»). Хотя Дракон в первом варианте выступал вполне историзованным героем, многочисленные рудименты разрешали установить его связь с фетишем - камнем; проследить тотемистические мотивы - он вышел из чрева Кита в виде Дракона; русла рек прорывал ночами, превращаясь в медведя. Но, несмотря на это, и Дракон, и Кит в своем конечном развитии явились культурными героями, а мифы о них позволили проследить тематическую циклизацию, при которой преобладали уже художественные элементы, а религиозно - магические отходили на второй план. Фрагменты мифа о Юе, контаминировавшиеся с позднейшими гимнами в «Книге песен», позволили предположить утрату героико-мифологической песни, а возможно и целой эпопеи о потопе.

Дальнейшее развитие мифологического эпоса прослеживается в сложном комплексе сказаний об Охотнике. Судя по рудиментам, образ героя восходит к древнему богу - охотнику, добытчику солнца - ворона, связанному с весенним обрядом оживления природы. С этим образом соединяются ранне-героические мифы об Охотнике как о культурном герое - изобретателе лука и стрел; истребителе многих чудовищ, олицетворявших враждебный человеку мир - огромного Вепря, Зубы - Лезвия и гиганта удава; победителе бога ветра Тайфуна, бога Реки; могучем и метком стрелке, сбившем «лишние» солнца (девять из десяти), одновременно вышедшие на небосвод и грозившие сжечь весь мир. Типологически образ Охотника близок к образу Дракона, а цивилизаторская его деятельность отвечает взглядам эпохи патриархата. В сюжете «хождения на Запад» отражается следующий этап развития этого образа. Основное ядро сказания - поиски героем личного бессмертия - окружается рядом мотивов: посещения страны Бессмертных и ее царицы - Матери царей Запада (Сиванму); любви к богине реки Ло; бегства жены - Чаиъэ, вознесшийся на луну, похитив добытый им эликсир бессмертия. Подвиги по очищению земли, проходя в числе других мотивов мифа, приобретают новый смысл: в них проявляется личная доблесть Охотника. На пути в обетованную страну герой преодолевает неприступные скалы Куньлуня, гору Огненную, через которую и птица не пролетит; мертвые воды Легкой реки, в которых и пушинка тонет и многие другие преграды. Повествование о нем обогащается эпическими и сказочными чертами. Личная активность, романическая окраска подвигов Охотника говорят о зарождении в недрах мифа образа богатыря. Такому переосмыслению героя соответствует и развитой сюжет. Это позднее сказание об Охотнике знаменует возникновение в Китае героико - мифологического эпоса.

Позднее в цикле героических сказаний Охотник выступает также царем - узурпатором, ставшем в свою очередь жертвой измены и коварства. Свергнув законного царя и заняв его трон, он не способен отказаться от своей страсти к охоте и пренебрегает государственными делами. Пользуясь этим, один из придворных, войдя в сговор с женой Охотника, его убивает и сам занимает престол. Такая противоречивость в сказаниях - результат длительного развития сюжета, вызывает еще в древности версию о двух героях под одним именем: один Охотник, прославившийся своими подвигами, служением людям, а второй - нерадивый правитель. Низведение героя до уровня человека, перенесение конфликта из космического плана на социальные катаклизмы свидетельствует о резком изменении в видении мира, о близящемся выделении художественного творчества в особую область духовной деятельности. Фольклорную тему борьбы человека с природой вытесняет «вечный предмет» художественного творчества - человек в его общественных отношениях.

В недрах мифологии, как видно по позднему мифу об Охотнике, вызревают элементы героического эпоса и исторического предания. Этот общий для всех народов процесс обусловливается тем, что мифология - синкретическая идеология первобытного общества, игравшая роль «священной истории», вступает в конфликт с нарождающимся в классовом обществе мировоззрением. Для последнего характерно уже историческое осознание прошлого, в свете которого мифы стилизуются под хронику с изъятием грубо фантастических элементов, а мифические предки и герои переосмысляются как «праведные», «мудрые правители», создавшие все элементы материальной и духовной культуры, все социальные институты. Обработанная в таком духе мифология и ложится в основу «истории» древности. В псевдоисторическом толковании мифов особенно велика роль конфуцианской религии, которая вводит и в свою историографию и в свой пантеон героев легендарного периода «истории» Китая.

   Об эпохе кризиса мифологического сознания вместе с рядом памятников философского характера ярко свидетельствовало произведение в поэтической форме «Вопросы Небу», которое приписывалось Цюй Юаню, но создавалось значительно раньше. Мнения о нем резко расходились: одни считали, что вопросы были навеяны росписью храмов, которые посещал Цюй Юань во время изгнания; другие видели в них загадки, собранные ради развлечения. Отрывочность содержащихся в нем фрагментов, лапидарность их изложения при утрате значительной части самих мифов, о которых задавались вопросы, очень затрудняли их понимание. Однако расшифровка отдельных фрагментов в «Вопросах» позволила определить некоторые мифы, перекличку в них с данными «Каталога», подтверждающую древность традиции, а также ее расхождение с каноническими. Содержание «Вопросов Небу» в целом говорило о попытке выявить противоречия в сказаниях с очень сильным элементом скепсиса, наивно рационалистической критики. Вопросы здесь ставились самые разнообразные - о проблеме мироздания:

Кто людям рассказать сумел о мире сотворенном? О том, как небо и земля в нем были нераздельны?

О чудесных зверях и странах:

Куда исчез девятиглавый змей,

Что мчался молнией?

Где расположена бессмертия страна?..

И как была, должно быть, велика

Змея, пожравшая огромного слона?..

Но главное внимание уделялось противоречиям, вызванным напластованиями творчества различных племен и эпох. Так, немало строк в «Вопросах» посвящалось мифу о борцах с потопом. В них видны попытки разобраться, почему сыну досталась слава, а отца постигла кара; осуждение несправедливости в отношении к самоотверженному труженику; утверждение несовместимости всех тех казней, которые обрушились на героя:

...Ведь если Гунь не смог смирить потоп,

За что ж его народ так выдвигал? Сказали все: «Пускай бы Яо, вождь, Его еще раз испытал!» И Гунь трудился, не жалея сил. За что же Яо так его казнил? Зачем же Гунь покорно лег на растерзанье черепах и хищных сов? На голую скалу навечно сослан Гунь. Так почему три года труп его не тлел? «Но, если в чреве Гуня вырос Юй, - то как, же Гунь медведем стать сумел?» Сын Юй, наследник, продолжатель рода, Завершил дело своего отца. Но Юй не планы Гуня выполнял, Иначе он стихию побеждал! Потопа водам, что вздымались к небу, Живой землей ли путь он преградил?.. Так что же сделал Гунь - отец? И в чем заслуги Юя, наконец?..

После ряда других случаев, в которых воздаяние не соответствовало ни «добрым» ни «злым» делам, следовал вопрос - существует ли вообще какая - либо система в таком предопределении.

 

За что же кара? И за что награда? У воли Неба полный произвол...

(Перевод В. Зайцева)

 
Так, даже воля Неба (часто синоним «небесным знамениям»), от которой зависели все судьбы в Поднебесной, включая и царские, ставилась в «Вопросах» под сомнение. В этом произведении раскрывались зачатки критики религиозных верований, которые вместе с развитием научных знаний и попытками философского их обобщения свидетельствовали о раннем появлении сомнений в правильности религиозных взглядов, о зарождении вольнодумия, как важном сдвиге в мировоззрении древнего человека.

 

ещё:

Историография

ЗРЕЛИЩА И ПЕСНИ "ЮЭ ФУ"

Первые индивидуальные поэты

Ораторское искусство и философские школы Китая

Обрядовая песня в Китае

НАРОДНАЯ ПЕСНЯ КИТАЯ - Трудовая, любовная, лиро-эпическая песня

Введение в литературу древнего Китая







Скрыть комментарии (0)

Извините, Ваш аккаунт не имеет доступа к добавлению комментариев.


« Вернуться
« Введение в литературу древнего КитаяНАРОДНАЯ ПЕСНЯ КИТАЯ - Трудовая, любовная, лиро-эпическая песня »

Картины Малевича
Картины Шагала
Мирискусство

  
Философские школы Китая

Литература Индии