Статьи  >>  Литература древнего Востока
От: MilanaK


Опубликовано: Декабрь 1, 2011

«АВЕСТА»

Священный свод зороастризма «Авеста» древнейший памятник словесности иранских племен и народностей.

По своей природе «Авеста» памятник многослойный.

Об этом говорят характерные для памятников этого рода повторения и противоречия; язык и стиль отдельных фрагментов «Авесты» различны, в ней отражены представления и общественные понятия разных исторических периодов, в ней превалируют формы и приемы устной речи, хотя наряду с ними заметны и элементы письменной речи и т. п. Эта «многослойность» даже заставила многих ученых в течение полувека сомневаться в подлинности «Авесты» (1771 -1826 гг.).

Во введении к учебнику говорилось о том, как впитывается общенародное наследие творчеством какой - либо философско - религиозной школы, как оно при этом проходит классовый отбор и обработку и как в процессе устного бытования и дальнейших письменных обработок творчества школы на нем откладываются все новые и новые слои.

Такой путь прошли, например, философские трактаты древнего Китая и Библия, а позже священная книга мусульман -Коран (VII в.). Такой путь прошла и «Авеста».

Возникновению «Авесты» как памятника, как священного свода определенной религии, предшествовало многовековое развитие творческих способностей иранских народов, их фольклора, представлений и верований.

Необходимость объединения различных иранских племен, только начинавших складываться в народности или уже вступивших на путь классового развития, и подготовила почву для отхода ОТ народных верований, для зарождения религии.

Традиция связывает новое вероучение с именем полулегендарного основателя -Зороастра, которому приписываются так называемые «Гаты» («Гата» означает в переводе «Песнопение»)ядро будущей «Авесты».

В «Гатах» предаются проклятию «ложные» боги племен и даже некоторые мифологические герои (И - има), в них содержится протест против грандиозных жертвоприношений, имевших место в старых культах. Вместе с тем истинным признается учение, согласно которому в мире, созданном богом добра, идет вечная борьба между добрым и злым началами. Оба они наделены абстрактными качествами (например, первый -Праведностью, Благомыслием, Добровластием и т. п., второй -Ложью, Гневом и др.), выступающими в полуперсонифицированных образах. В «Гатах» намечено и учение о загробной жизни. Человек только в том случае может достичь вечного блаженства, пройдя через своеобразное чистилище -мост Чинвод, если будет служить Ахура - Мазде. Еще в зачаточной форме здесь содержатся и учения о воздаянии за грехи, о приходе спасителя - мессии и о поклонении огню как об одной из обязанностей «праведника».

Новое вероучение, освящая власть вождей из нарождающейся верхушки общества, в какой - то степени отражало еще интересы общинников. Благодаря этому оно и смогло со временем победить. Однако это учение содержало намеки ненависти к иноверцам, освящало власть правителей и звало к послушанию властям.

В какой из областей иранского мира возникли «Гаты», а следовательно, и новое вероучение, точно не установлено. Одни ученые считают, что это произошло на западе Ирана -в Мидии, другие -на востоке в среднеазиатских областях (В. В. Струве, К. В. Тревер, С. П. Толстев). При этом нужно иметь в виду, что если постановка вопроса о месте возникновения «Гат» правомерна, то по отношению к «Авесте» целиком -памятнику многих иранских племен и народов -она вряд ли целесообразна.

Не решена также и проблема времени появления новой религии. С наибольшей вероятностью может быть назван период между концом IX -началом VII вв. до н. э., если относить факт возникновения «Гат» к Мидии, и период между VIII -началом VII в. (но не позже первой половины VI в. до н. э.), если относить его к Средней Азии.

Вопрос о реальности исторического существования Зороастра решается в основном положительно.

Сведения, которыми .располагает наука в настоящее время, позволяют определить значение «Гат» в формировании «Авесты» и в литературном процессе.

Сопоставление сведений о жизни, деятельности и творчестве основателей философско - религиозных школ у разных народов древнего Востока, сопоставление характера приписываемого им творчества дают возможность отнести возникновение «Гат» к этапу ораторского творчества.

Данные «Гат» и иранской религиозной традиции о жизни Зороастра содержат в себе ряд закономерных, для основателя древнего философско - религиозного учения (школы), сведений.

Эта традиция была отражена в «Авесте» и в не дошедших до нас книгах, содержание которых известно по памятнику IX в. на среднеперсидском языке«Денкард» («Дело веры»). На основании сведений «Денкарда» о Зороастре была сделана впоследствии (XIII в.) анонимная стихотворная обработка его «биографии». Согласно данным этих источников, личность Зороастра можно рассматривать, как и личность Будды, Махавиры, Конфуция.

Зороастр из рода Спитамы выступает основоположником нового вероучения, выражавшего идеологию определенных общественных групп. Естественно, что ему пришлось вступить в борьбу с защитниками иных убеждений и подвергаться преследованиям. Эти моменты нашли отражение как в его легендарной биографии (его преследовали «маги», под которыми подразумеваются служители старых культов), так и в приписываемых ему «речах», в которых он жалуется на гонения. В «Гатах» видны отзвуки идеологической борьбы, которую вел Зороастр: в отповеди «лживым жрецам»противникам оседлости и земледелия, в восхвалении первых последователей зороастризма, в призывах к насильственному насаждению этой веры. Последний призыв содержится в его «речи» на свадьбе дочери, что показывает стремление Зороастра использовать для проповеди все возможности и, в частности, связи с родовой аристократией.

У Зороастра были последователи и ученики. Имена их упоминаются в этих «речах» (Виштаспа, Фрашоштра, Джамаспа, Мадйомонха). О существовании у него учеников говорит и «Денкард». Жизнь Зороастра согласно традиции долгое время была связана с переменой места. Не исключена возможность, что ее разделяли с ним и ученики. Свои проповеди Зороастр произносил, а не писал. Об этом говорят данные материальной культуры (удоб ный материал для письма появился значительно позже), говорят форма самих «Гат», указания «Авесты» на устную их передачу с момента их создания, а также зороастрийская традиция.

Зарождение «Авесты» на «этапе ораторского творчества» подтверждается и тем обстоятельством, что в «Гатах», несмотря на признаки многослойности, все же проступают черты определенной индивидуальности. Это единодушно отмечали все исследователи. Действительно, в слое, оказавшемся основой будущего памятника«Авесты», отражены как будто бы отдельные события из жизни Зороастра (изгнание, свадьба дочери и др.), в нем названы имена его близких и последователей.

Язык «Гат» отличается от языка других частей «Авесты» и является в ней наиболее древним. Полагают, что «Авеста» создана и записана на языке, в основе которого лежал один из древнеиранских племенных языков, ставший в силу ряда обстоятельств жанровым. Условно язык этого памятника назван «авестийским». Это говорит за то, что «Гаты» и язык, на котором они были созданы, освящались в течение десятков веков авторитетом особо почитаемого лица, с именем которого было связано возникновение зороастризма. Несмотря на непонятность омертвевшего языка, его все же старались сохранить. Начиная со времени возникновения «Авесты» и до наших дней «Гаты» являются у последователей вероучения Зороастра наиболее почитаемой и священной частью.

Форма «Гат» говорит о создании их оратором в процессе устного, может быть импровизированного, выступления. Это проповеди - молитвы, произносимые от первого лица (в отдельных случаях используются формы диалога или беседы с божеством). «Гаты» уснащены специфическими для устной речи приемами (риторическими обращениями, восклицаниями, вопросами и параллелизмами). При этом в них отсутствует притча, что указывает на невысокую степень развития ораторского искусства и, следовательно,, на еще не обострившуюся классовую борьбу.

«Ораторское» происхождение «Авесты» подтверждается и аналогией истории создания «Авесты» и Корана (VII в.), ядром которого явились проповеди исторического лица -Мухаммада, а также сходством характера «Гат» и одного из Кумранских документов«Благодарственных гимнов», принадлежащих основателю неизвестной иудейской секты. Эти гимны также созданы от первого лица, и в них содержатся сведения о жизни автора.

Дальнейший процесс формирования «Авесты» можно представить следующим образом.

Проповеди Зороастра, заучиваемые его последователями наизусть, сложились со временем в единое целое. Однако абстрактная образность «Гат» не способствовала широкому распространению содержащегося в них учения. В результате возникла необходимость конкретизировать это учение, приблизить его к привычньш для широких масс религиозным воззрениям и обрядам. Так, по всей видимости, уже при Ахеменидах учение «Гат» стало впитывать более древние по сравнению с ним представления и культы (природы и предков). Вместе с тем в процессе устной передачи шло обрастание первоначального ядра «Авесты» более древним по времени возникновения материалом, в котором крупную роль играли элементы устного народного творчества.

При Ахеменидах учение, основанное Зороастром, завоевывало себе все больше последователей. В то же время шла разработка учения о борьбе доброго и злого начал, выступающих в образах братьев - близнецов, рожденных «Бесконечным временем»-Зрвана - акараиа.

Предполагают, что трансформированное учение «Гат» впервые получило официальную поддержку в Мидии, а затем в Персии при Ксерксе (486 -465 гг. до н. э.).

При Ахеменидах же, в период между концом VI в. и концом V в. до н. э., произошла, по - видимому, первая письменная фиксация «Авесты» (зороастрийская традиция относит ее к концу жизни Зороастра, когда «Авеста» была якобы записана учеником пророка -Джамаспой, подобно тому как позднее и Коран был записан, секретарем Мухаммада Зейдом).

Запись «Авесты» (если она была сделана при Ахеменидах) имела огромное значение, ибо она положила начало религиозной литературе. Однако сам памятник продолжал бытовать в устной передаче и после его записи. Именно это обстоятельство и дало возможность в какой - то степени впоследствии, после гибели письменного экземпляра (или экземпляров), восстановить его содержание и текст.

Как говорит предание, в Парфянский период, во второй половине I или II в. н. э., по решению одного из правителей, стремившегося укрепить политическую власть с помощью зороастрийского жречества, была произведена кодификация «Авесты» по источникам, сохранившимся «письменно или устно» («Денкард»). Это, как и запись Вед и Корана, было вызвано, по всей вероятности, расхождением существующих текстов и различными вариантами их толкований.

В начале Сасанидского периода, когда учение «Авесты» было избрано одним из орудий государственного управления и классового угнетения, религия, основанная Зороастром, приобрела свои догматические черты. Зороастризм должен был оправдывать и освящать слагающуюся сословную систему. В связи с этим появилась надобность в переводе и создании новых редакций «Авесты», которые, согласно источникам, и были осуществлены под руководством жрецов в III, IV, а также на рубеже VI -VII вв. н. э.

За это время в «Авесту» вошло учение зороастрийского жречества в его законченной форме, где огромное место занимали строгие ритуальные предписания, обязательные для каждого «праведника».

Так сложилась «Авеста»свод, в котором сквозь идеологию зороастризма, освящавшего царскую власть и социальное неравенство, проглядывают элементы народных представлений и взглядов.

В окончательно канонизированной при Сасанидах «Авесте» была 21 книга. В целом они содержали совокупность тогдашних знаний.

Например, первая говорила о добродетели и благочестии: вторая -о религиозных обрядах; третья -о вере Зороастра и ее доктринах; четвертая была космогонического и эсхатологического содержания; пятая толковала об астрономии; восьмая являлась собранием правовых установлений; десятая рассказывала о легендарном царе Гуштаспе и деятельности при нем Зороастра; двенадцатая -об истории человечества и иранских царей; тринадцатая -о добродетельных поступках и детстве Зороастра; пятнадцатая -о справедливости в делах, о гирях и мерах, о пути праведности; шестнадцатая -о гражданских и военных законах, о родственных браках, о принципах веры; семнадцатая -о ритуале, обязанностях жрецов, о воздаянии за грехи, об астрологии; девятнадцатая -об осквернении и ритуальном очищении; двадцатая -о добродетели и судьбе души после смерти; двадцать первая представляла собой хвалу Ахура - Мазде и небожителям зороастрийского пантеона. Все книги имели особое название.

Большинство из этих книг не сохранилось. Частично они могли погибнуть во время арабского завоевания, частично же отмереть с развитием и выделением отдельных наук и с наступлением ислама. Мы располагаем всего четырьмя, из которых лишь одна девятнадцатая«Вендидад» («Кодекс, данный против дэвов»злых духов)дошла полностью. Кроме «Вендидада» сохранились «Вис - перед» («Книга о всех божествах»), «Ясна» («Ритуал»), куда входят «Гаты», «Яшт» (что означает примерно то же, что и «Ясна»). Кроме того, к «Авесте» причисляют и так называемую «Малую Авесту»книгу позднего происхождения, представляющую собой извлечение из различных частей «Авесты» формул, необходимых для каждого «праведного» зороастрийца. Известны также и небольшие фрагменты отдельных книг «Авесты».

Хотя в целом «Авеста» в том виде, в каком она дошла до нас, напоминает, по выражению одного исследователя, «груду обломков», в ней можно увидеть отражение древних представлений и верований, древнего фольклора, а также ритуальные предписания и изложение основ зороастрийской религии. Таким сложным целым является, например, «Ясна», куда входят уже упоминавшиеся древние «Гаты». Однако древнейшими по содержанию признаны отдельные главы «Яшт», вобравшие в себя ранние образы иранского творчества. Благодаря метризованной форме они, как и другие метризованные части «Авесты», легче запоминались передатчиками, чем прозаические, и сохранились лучше последних, несмотря на свою древность.

На сохранности памятника уже после его записи сказалось и то обстоятельство, что его текст неоднократно в течение огромного периода подвергался переписке людьми, для которых язык «Авесты» был уже мертвым. Старейшая из авестийских рукописей датируется 1324 г. н. э.

Центральным вопросом литературоведческого исследования этого памятника является анализ того, как отражен в нем процесс развития древнеиранской словесности на ранних этапах.

Чтобы представить себе этот процесс, необходимо обратиться к слоям «Авесты» в той последовательности, в какой они возникали в объективной действительности.

С этой точки зрения наиболее древними слоями «Авесты» являются те, которые отражают представления, верования, устное народное творчество древности, предшествовавшее созданию «Гат».

Сравнение «Авесты» с аналогичными памятниками других народов (Библия, Веды, Коран) дает возможность предположить, что ее первые редакции включали в себя все области знания, в том числе и устное народное творчество. Со временем же от этого богатства в «Авесте» осталось очень немногое лишь в частях, которые были нужны зороастрийскому жречеству для совершения богослужения. Тексты «Авесты», сохранившие «первоначальную прелесть», составляют в общей сложности какой - нибудь десяток, другой страниц, да и то они заключены часто в более позднюю по сравнению со временем их появления оболочку и не столько представляют само явление, сколько его следы.

Древнейшие слои «Авесты» хотя и смутно, по отражают начальные этапы возникновения поэзии, которое было связано с трудовым опытом парода, с его восприятием окружающего мира

Из трудового процесса возникла первоначальная народная песня. Очень вероятно, что «Авеста» некогда включала полноценные ее образцы. Однако сейчас можно говорить лишь о ее остатках, сохранившихся в анафорическом зачине одного из разделов поздней части «Авесты» -«Вендидада». В этом разделе дается ответ на вопрос о том, где находится самое лучшее место на земле. Оказывается, оно там, где «праведный» (т. е. поклонник Ахура - Мазды) сооружает дом«полную чашу», где он наилучшим образом возделывает землю, растит самые многочисленные стада и т. п. Далее идет следующий текст:

«Тот, кто обрабатывает эту землю... левой рукой и правой, правой рукой и левой, тот воздает (земле) прибыль... Так говорит ему (т. е. праведному) земля:

«О ты, человек, который обрабатываешь меня, левой рукой и правой, правой рукой и левой, поистине буду я рожать без устали, производя всякое пропитание и обильный урожай.

Тому, кто не обрабатывает эту землю... левой рукой и правой, правой рукой и левой, тому земля говорит так: «О ты, человек, который не обрабатываешь меня, поистине вечно будешь ты стоять, прислонившись у чужих дверей, среди тех, кто попрошайничает».

(Перевод И. С. Брагинского)

В этом фрагменте отражено народное почитание труда, в особенности же земледельческого. Кроме того, обращает на себя внимание повтор одной и той же словесной ритмизованной формулы («обрабатывает эту землю (или «меня») левой рукой и правой, правой рукой и левой»), которая ранее могла входить в песню, призванную организовать и облегчить коллективный труд земледельцев, вскапывающих поле при помощи примитивных орудий.

Бытовая обрядовая песня -свадебная и похоронная -в «Авесте» не отражена, если не считать элементов свадебной в речи - молитве Зороастра, прозвучавшей на свадьбе его дочери и вошедшей в «Гаты». Песня - плач же известна лишь по другим источникам.

О религиозной песне, выделившейся в дальнейшем процессе развития первоначальной народной песни и имевшей своей основной задачей магическое действо,гимне божествам можно сказать значительно больше. Она тесно связана с представлениями и верованиями древних иранцев, возникшими задолго до появления «Гат».

Наиболее ранними из этих представлений являются фетишистские. Остатки предметного фетишизма можно видеть в авестийском образе «камнерукого» чудовища, растительного -в образе сплетающихся растений, порождающих весь человеческий род.

Прославление животных в «Авесте» говорит о следующем этапе в развитии этих представлений -тотемизме. В «Авесте» сохранились остатки прославлений коня и собаки. Последняя названа «самым любезным творением». Душе быка посвящен один из гимнов «Яшт». «Гаты» также говорят о почитании быка, душа которого драматически взывает к защите. Славословие петуху содержится в «Вендидаде», где в патетической форме восхваляется «птица, в коей имя Пародарш». Сохранились и отголоски прославлений осла.

Более полно в религиозной песне представлен третий этап в развитии миропонимания -анимистические верования, пережитки которых, так же как и пережитки тотемистических, сохранились у иранских народов до нашего времени. Воспринимая природу как нерасчлененное единое целое, человек считал, что общее начало всех окружающих его предметов и явлений -это душа, которую он представлял в полуматериальном виде.

Отражение анимистических представлений можно усмотреть чуть ли не в каждой дошедшей части «Авесты». Но пи в одной из них они не сконцентрированы в таком количестве, как в разделе «Яшт», где воспеваются души явлений и сил природы, богов, животных, птиц, растений, людей и даже дух обожествляемого слова (Мантра Спента)своеобразного Логоса иранцев («Фравартин - Яшт»).

Песни «Авесты» отражают также и другой этап процесса одушевления природы -превращение анимистических воззрений в культ природы. Этот памятник содержит, например, гимн о земле, в котором перечисляются названия священных гор. Имеются в нем и гимны водам, В одном из них, содержащем позднейшее наслоение, относящееся, видимо, к эпохе начавшейся классовой дифференциации, наглядно отражается повседневная практика труженика Востока, чье благополучие во многом зависит от воды, а также радостное восприятие бытия, в центре которого стоит человек:

Вытекающие из источника, сливающиеся и разливающиеся, порожденные Ахура-Маздой... благодетельные, легко переходимые вброд и удобные для плавания и для купания, дар обоих миров... подобные матерям и дойным коровам, заботящиеся о бедных, все напояющие, лучшие и прекрасные...

(Перевод И. Брагинского)

Если в некоторых случаях воды предстают в памятнике древних иранцев в виде первородной стихии, то в других они изображаются в образе священного озера Ворукаша. Кроме культа воды в гимнах «Авесты» нашли отражение культ огня, ставший со временем важным элементом зороастрийских представлений, культы солнца, луны и неба, а также растений (культ растения Хаомы) и др. Нередко говорится о почитании всей природы, всех ее явлений, воспринимавшихся в своем единстве, как, например, «всех вод... растений в побегах и корнях... всей земли и всего неба... всех звезд, луны и солнца... всего беспредельного света». Культ природы отражал как сознание человеком своей способности подчинить себе природу, так и свое бессилие перед отдельными ее стихиями, что было обусловлено низким уровнем производительных сил. Это приводило к тому, что наряду с элементами здорового, материалистит ческого восприятия действительности в этом культе сказывалось и восприятие ее. как враждебного человеку и не зависящего от его воли начала. Последнее и нашло выражение в создании образов богов. Культ природы оказался живучим, и представления, связанные с ним, его божества вошли впоследствии в зороастрийскую, манихейскую и даже в буддийскую религию (как, например, <5ог луны), дожив - частично и до наших дней.

В гимнах «Авесты » ощутимы и отголоски культа предков, развивавшегося, подобно культу природы, из анимистических представлений. Как и у других народов, культ предков у древних иранцев, был вначале, по предположению исследователей, культом матери - прародительницы.

Воспеванию духов предков всех предметов и явлений посвящен «Фравартин - Яшт». Из него явствует, что древние иранцы считали всю природу, все предметы и явления порождением этих духов -фравашай:

Благодаря их великолепию и величию текут устремленные вперед воды из неиссякаемых источников... произрастают из земли растения, веют ветры, разгоняющие тучи, зарождаются у женщин дети (Перевод И. Брагинского)

Характерно, что духам предков приписывалась способность ограждать от всех злых духов (дэвов) своих потомков и нести в их дома изобилие: Когда поднимаются воды из моря Ворукаша... тогда отправляются могучие фравашай праведных многими - многими сотнями, многими - многими тысячами, многими - многими десятками тысяч добывать воду, каждый для своей семьи, для своего селения, для своей округи, для своей страны -так говоря: «(Неужели) должна наша земля уничтожиться и иссушиться?» Фравашай снаряжаются на бой за свою родную землю, за свой родной дом, где (каждый из них) побывал, и они подобны доблестному воину, который препоясанный (мечом?) обороняет свое нажитое имущество, и те из них, что побеждают, несут воду, каждый своей семье, своему селению, своей округе, своей стране,так говоря: «Пусть моя земля процветает и благоденствует» (Перевод И. Брагинского)

Этот культ жил долго, меняя свои формы, и со временем переродился в почитание могил предков.

Гимны, связанные с культом природы и культом предков, являются также одним из источников наших сведений о магии, развивавшейся у древних иранцев (как и у других народов) в результате недостаточности представлений об окружающем мире и желания воздействовать на него при помощи слов и действа. В «Авесте» выражается вера в силу обожествленного слова, приводятся упоминания о магических обрядах. Многие места «Авесты» звучат как магическое заклинание. Таковы, например, пожелания о благоденствии своей земли, высказываемые фравашай в приведенном выше отрывке из «Фравартин - Яшт»; таковы и слова из молитвы, носящие характер заклинания, обращенные к Хаоме (Сома индийских Вед),духу священного растения и приготовляемого из него ритуального (очевидно, наркотического) напитка. Слова эти содержат просьбу о наказании врага:

«Да не будет он крепок ногами, да не будет он силен руками, да не видит он глазами земли, да не видит он глазами быка».

Прямые указания на магическое значение слова можно видеть во многих местах «Авесты», в частности в «Яште» и в изобилующем повторами и параллелизмами гимне Хаоме:

«О Хаома... размножайся (силою) моего слова всеми (своими) корнями, всеми побегами и всеми ветвями».

Нельзя забывать, что и весь текст «Авесты» целиком, как и текст священных сводов других народов древности, обладал в сознании людей магической силой.

Магическое значение 'Придавалось как словам гимна, так и сопровождавшему пение действу. На эту сввязь указывает введение в гимн многочисленных заклинаний. Магические действия, не отделимые от пения, описывают и древнегреческие авторы (Геродот, Страбоп).

Под известным влиянием .мелодии и магического значения слов и действа происходит организация формы гимнов. Они открываются обычно зачином, содержат многочисленные повторы и рефрены, и последний их стих (или стихи) представляет собой концовку. Это позволяет говорить о появлении тенденции к созданию строфики. Примером может служить «Гимн счастью» из «Ард - Яш - та», отражающий древнее стремление человека к земному счастью, его стихийно - материалистический подход к действительности. Строфы здесь не одинаковы по длине, но сопровождаются рефреном, в котором певцы гимна обращаются к Счастью:

(Поистине) блажен тот, кого ты приобщаешь к себе.

И меня приобщи к себе.

О многодарственное, могучее!

(Перевод И. Брагинского)

Таковы самые древние слои «Авесты».

Следующий слой «Авесты» отражает мифологическое творчество, развившееся из культа природы. Позже возник героический эпос, появившийся в результате развития и преобразования культа предков. Художественная форма как мифологии, так и эпоса вырабатывалась в виде песни.

Мифы отражали космогонические представления иранцев и восприятие ими борьбы между различными силами природы, между человеком и стихией; говорили об изобретениях людей и т. п. В героическом эпосе отразились главным образом военные столкновения оседлых иранцев с кочевниками (восточноиранскими племенами -- туранцами). «Эта поэзия, по словам И. С. Брагинского,не только отражала борьбу с природой и исторические судьбы племен и их союзов, она призывала к развитию земледельческой культуры, поэтизировала трудовые процессы, воодушевляла воинов, воспевала богатырей и вождей, помогала упрочению союзов между племенами, складывавшихся в процессе их совместных действий, одним словом, она как часть надстройки укрепляла свой базис».

Мифология, а позже героический эпос знаменовали собой новые, более высокие этапы в развитии поэтического творчества: Выросшее самосознание человека привело к тому, что боги в этом творчестве стали очеловечиваться, а люди обожествляться. Тогда же наметились сюжет, композиция.

«Авеста» явилась самым ранним памятником, отразившим мифологию и героический эпос древних иранцев. В этом ее ценность, но в этом же заключена и трудность изучения этого творчества по «Авесте». Упоминаемые в ней, созданные различными племенами мифы и сказания с течением времени наслаивались друг на друга и получали, кроме того, определенную обработку, что приводило порой к таким несовместимым противоречиям, что даже позднейшие попытки зороастрийских жрецов согласовать между собой все данные мифологии и эпоса не увенчались успехом; не удалось это сделать и в средние века (Фирдоуси, X в. п. э.).

В «Авесте» мифология не излагается систематически. О ней мы узнаем из разбросанных по различным ее книгам мифологическим элементам (больше всего их содержится в книге «Яшт»). Кроме того, в ней отражены далеко не все мифологические представления и сюжеты иранцев.

«Авеста», как и Веды, донесла до нас следы древнейших космогонических мифов о двух началах, породивших мир,о матери - земле и отце - небе; в ней звучат и отголоски мифов о чудовищах чудесных зверях, рыбах и птицах. В ней, например, говорится о священном быке, рожденном месяцем, о священной рыбе, об осле, обитающем в озере Ворукаша, и др.

Деление человеком всех явлений природы на полезные для него и вредные развивалось со временем в представление о борьбе двух начал -доброго и злого. Дуалистичность представлений, отражающая восприятие противоречий и противоположностей земного бытия, насквозь пронизывает собой мифологию иракцев. Поскольку зороастризм впитал в себя и древнейшие мифологические представления, в «Авесте» этот дуализм очень нагляден.

Таково, например, представление о труде человека (главное -о земледелии) как о схватке с дэвами -демонами зла. Земля, упрашивая человека выращивать на ней злаки, говорит:

«Кто сеет хлеб, тот сеет праведность... Когда хлеб готовят (для обмолота), то дэвов прошибает пот. Когда подготовляют мельницы (для помола зерна), то дэвы теряют голову. Когда муку подготовляют (для квашни), то дэвы стонут. Когда тесто подготовляют (для выпечки), то дэвы ревут от ужаса».

Человек, таким образом, является орудием сил добра. Божества, олицетворяющие собой полезные для человека силы природы,

обитали, по древним представлениям, в царстве света и добра, а божества, олицетворяющие враждебные силы,в царстве мрака и зла.

Царство света, именуемое в «Авесте» «Обителью песнопения», описывается как первый возникший на земле горный кряж, опоясывающий западные и восточные страны. У его подножия находятся источники мощных вод, огромное бурлящее озеро Ворукаша. Здесь же обитают и божества Воды и Солнца.

О богах и их деяниях мы узнаем в большинстве случаев из мифологических гимнов, где ранее славословие сочетается с появляющимися элементами повествования, элементами сюжета.

Отражая стихийно - материалистическое восприятие действительности человеком той эпохи, боги в гимнах рисуются существами материального мира, его порождениями. Как ,и греческие боги, эти божества обладают физическим, с точки зрения древних иранцев, совершенством.

Так, богиня воды, земли и плодородия Ардвисура - Анахита выступает в образе прекрасной девушки.

Всегда можно увидеть ее, Ардвисуру - Апахиту, В образе девушки прекрасной,

Сильной, стройной, Высоко подпоясанной, прямой, Знатного рода, благородного, Облаченной в роскошную мантию С обильными складками, золотую...

(Перевод Е. Э. Бертельса)

Бог света, правды и победы Митра изображается в образе:

Правдивого, красноречивого, Тысячеухого, прскрасносложенного, Десятптысячеглазого, высокого, Дальнозоркого, могучего, Не знающего сна, бодрствующего...

(Перевод Е. Э. Бертельса)

Дух растения Хаома, употреблявшегося во время жертвоприношений, предстает как муж, «самый прекрасный во всем телесном мире по своей наружности блестящей, . бессмертной» (пер. К. Залемана), Вертрагпа - в образах прекрасных юноши и воина.

В «Яште», посвященном Ардвисуре - Анахите, содержится славословие богине и ее описание, конкретность которого позволила исследователям высказать предположение, что это описание относится к существовавшей некогда ее статуе. Здесь рассказывается о выезде богини «а колеснице, запряженной четырьмя одинаковыми белыми конями, о тоске Анахиты по богатырю, который будет ее славить, о ее помощи разным богатырям. В гимне Митре наряду с описанием его внешности имеется и картина его торжественного выезда. Он едет на колеснице, перед ним шествует бог Вертрагна в образе вепря, Митру сопровождают небожители, вокруг него идут Воды и Растения, души умерших, в руке он держит золотую «о ста шишках булаву». Здесь же дается описание различного рода наказаний, которые посылает Митра «солгавшим» ему людям. Он разрушает дома, возвращает копье, брошенное «лжецом» во врага, отводит его стрелы от цели. То же самое случается с камнями, пущенными «лжецами» из пращи, ножами, вонзаемыми «в головы людям», и их булавами.

Сочетание конкретных, материализованных деталей в описании внешнего облика мифологического героя с элементами повествования характерно и для гимна Вертрагне, в котором рассказывается о десятикратном превращении этого бога в ветер, быка, коня, верблюда, вепря, юношу, сокола, барана, козла и воина.

Со временем повествовательный элемент в мифологическом творчестве усилился и появились мифы в полном смысле этого слова.

В «Авесте» можно обнаружить следы тех мифов, которые вошли в первый мифологический период истории Ирана, как ее понимали древние и средневековые иранцы.

Эти мифы заключали в себе рассказ о зарождении ненавпетл «царя тьмы»-Ангра - Манью к светлой обители Ахура - Мазды, о создании последним неба, воды, земли, растений, животных (пер - вобыка) и первочеловека, о борьбе сил света и сил тьмы, во время которой падает жертвой злых сил первый человек -Гайя - Мартан (согласно другой, авестийской же версии, первым человеком был Вивахвант -отец Иимы). Ангра - Манью не удается, однако, покончить с человеком и животными. Они снова возрождаются, и на земле наступает время наивысшего расцвета, когда власть переходит к справедливому и мудрому царю Ииме (имя «Иима» связывается исследователями с ведической парой -Яма и Ями), когда все беды и печали минуют людей. Это он «сделал в свое царствование бессмертными и животных, и людей, незасыхающими и воды, и растения, дабы питались пищей неувядаемой.

В царствование Иимы могучего Ни мороза не было, ни зноя, Ни старости не было, ни смерти, Пи зависти, дэвами порожденной».

(Перевод И. Брагинского)

В этой легенде о «золотом веке» отразилась мечта древних иранцев о счастье на земле, о справедливом вожде. Войдя в «Авесту», эти народные мечты звучали резким диссонансом по сравнению со жреческой зороастрийской проповедью, которая призывала стремиться к блаженству на небе и покоряться трону и алтарю.

В «Вендидаде», снова повторяющем легенду о «золотом зеке» в царствование Йимы, рассказывается о том, как этот царь, получив от Ахура - Мазды золотую стрелу и бич (символ скотоводческих занятий), трижды расширяет ими пределы земли, чтобы увеличить площадь пастбищ. Ахура - Мазда покровительствует Ииме в течение первого тысячелетия его царствования, когда царь «творил праведность». К концу этого срока Ахура - Мазда созывает небесных духов. Приходит и Иима, «блестящий, богатый стадами» и получает от Ахура - Мазды предупреждение о грядущем бедствии:

«И сказал Ахура - Мазда Ииме: «Иима прекрасный, Вивахвантов сын! Мир телесный, грешный уничтожат зимы, отчего (наступит) сильный, суровый мороз; мир телесный, грешный уничтожат зимы, отчего выпадет много снега на высочайших горах и в низменностях (реки) Ардва.

И поспешно да спасется тогда скот, находящийся в опаснейших местах и на вершинах гор, и в глубинах долин, в крепких загонах.

До этой зимы у страны были богатые пастбища; ее затопит обильная вода после таяния снега, и там, о Иима, для телесного мира явится озеро, где теперь видны следы мелкого скота.

А ту ограду сделай длиною в лошадиный бег по всем четырем сторонам. Туда снеси семена животных, скота, людей, псов, птиц и огней красных, пылающих. И ту ограду длиною в лошадиный бег по всем четырем сторонам сделай жилищем для людей; длиною в лошадиный бег по всем четырем сторонам, загоном для скота.

Туда проведи воду по пути длиною в хатру; там построй улицы... там построй жилища, ров и степу и окружи (их) валом.

Туда снеси семена всех мужей и жен, которые па этой земле величайшие, лучшие и прекраснейшие. Туда снеси семена всех пород животных, которые на. этой земле величайшие, лучшие и прекраснейшие.

Туда снеси семена всех растений, которые па этой земле высочайшие и благовоннейшие. Туда снеси семена всех плодов, которые на этой земле сладчайшие и благовоннейшие. Их сделай четами на все время, пока те люди остаются в ограде.

Да не будет там ни споров, ни наветов, ни невежества, ни неверия, ни бедности, ни обмана, ни низкого роста, ни уродливости, ни выломленных зубов, ни чрезмерного тела, и никакого из других пятен, которые суть пятна Ангра - Манью на людей наложенные...». (Перевод К. Залемана)

Интересно рисуемое здесь в качестве идеала гармоническое сочетание внешней физической красоты и духовной, присущее также идеалам греко - римской и китайской античности.

Отрывок кончается рассказом о том, как Йима выполнил волю Лхура - Мазды, чтобы спасти людей, животных и растения.

Если в первом отрывке о Йиме только намечен мотив борьбы с природой и покорения ее, то во втором он звучит уже в полную силу. Иранцы, как и другие народы древности (Китая, Индии, Двуречья и Египта), создали свой миф о потопе, который перекликается с мифом о потопе Двуречья, отраженном в древнееврейском мифе о Ноевом ковчеге (мотивы предупреждения богами праведника о стихийном бедствии, избрания его орудием спасения земной жизни, строительства убежища от наводнения, мотив спасения в нем залога возрождения жизни), и с индийским мифом о Рыбе, что свидетельствует о сохранении древнейших индоиранских представлений в мифологии иранцев. Имеется сходство и с китайским мифом о потопе, главным борцом с которым выступает Юй. Но в отличие от китайского победителя водной стихии образ царя Иимы не до конца выдержан как образ «идеального героя». Он поддастся соблазнам Ангра - Манью, совершает грехопадение и гибнет. На землю прокрадывается зло. Страшный змей Ажи - Дахака (Заххак у Фирдоуси) царит в мире. Наконец появляется славный витязь Траетаона (Фаридуи у Фирдоуси), который убивает «чудовище Да - хака (имевшего) три пасти, три головы, шесть глаз (обладавшего) тысячью сил».

Такова мифологическая основа «Авесты», в которую на определенном этапе вплетаются героико - эпические элементы. Здесь же находятся истоки и социальной утопии иранцев эпохи феодализма -веры в справедливого и гуманного царя и мечты об «идеальной свободной» общине. Характерно, что «Авеста» не раз возвращается к вопросу о «добрых» вождях, обязанных изгонять врагов из мест, населенных оседлыми племенами, и охранять их мир и труд.

Мифы, которые отражены «Авестой», этим не исчерпываются. Сохранились мифологические сюжеты о схватке Огня - Атара с драконом - Тьмой, Дождя -Звезды Тиштрйа (Сириуса) и Засухи -дэва Апоши. Последний миф является параллелью к индийскому (о бое Индры с демоном, похитившим небесных коров) и китайскому мифу о борьбе с засухой (об охотнике И, сбившем стрелой де вять палящих солнц и оставившем только одно -десятое).

Рассказ начинается с воспевания дождя:

«Мы чтим Тиштрйа, блестящую, сверкающую звезду, таящую в себе семена вод... Мы чтим Тиштрйа, блестящую, сверкающую звезду, по которой тоскует и крупный и мелкий скот, и люди... Первые десять ночей Тиштрйа появляется в образе прекрасного пятнадцатилетнего отрока. Вторые десять ночей -в образе златорогого быка. Третьи десять ночей -в образе прекрасного белого коня.

И идет, о Спитамид Заратуштра, Тиштрйа блестящий, сверкающий На озеро Ворукаша В образе белого коня, Прекрасного, златоухого, С золотой уздой.

Л навстречу ему выбегает дгв Апоша В образе черной лошади, Лысой, с лысыми ушами, ' Лысой, с лысой шеей, Лысой, с тошим хвостом, Тощей, безобразием пугающей. Вступают они в рукопашную, О Спитамид Заратуштра, Тиштрйа, блестящий, сверкающий, И дэв Апоша. Бьются они, Заратуштра, И побеждает его, одолевает его Тиштрйа блестящий, сверкающий, Дэва Апошу. Прочь гонит его затем От озера Ворукаша На расстоянии в хатру 1 пути. Запевает хвалебную песнь Тиштрйа, блестящий, сверкающий: «Благо мне, Ахура - Мазда, Благо, воды и растения, Благо вере поклонников Мазды, Благо вам, страны! Каналы вод ваших Да текут без помехи

К посевам с крупным зерном,

К травам с мелкими семенами. Ко всему вещественному миру!»

(Перевод Е. Э. Бертельса)

Эта картина битвы за воду, за благополучие скотоводов и земледельцев ценна не только отражением древних представлений и верований, но и своеобразной поэтизацией явлений природы и тем, что она позволяет судить о поэтической форме, в которой воплощались древние мифы.

Образы, олицетворяющие собой Засуху и Дождь, уже довольно сложны, рисуются выразительно, с точным указанием их внешних признаков. Если прекрасный, златоухий конь рождает представление о богатстве и благополучии, приносимых дождем в хижины земледельцев и скотоводов, то облезлая, тощая лошадь, пугающая своим видом, наводит на размышления о последствиях засушливого лета. Каждый из этих образов построен на ассоциации по сходству, но оба противоположны друг другу, антитетичны и подчеркивают дуалистическую концепцию всего произведения.

В этом отрывке уже налицо определенный сюжет, четкая и довольно сложная композиция с прозаическим зачином, поэтическими основной частью и концовкой. Видны и признаки еще не произошедшего расчленения гимна с его риторическими приемами (повторяющееся обращение: «О Спитамид Заратуштра», а также зачин и концовка) и сказа (центральная повествовательная часть).

Форма, соединявшая в себе поэтический рассказ с прозаическим, характерна, по .всей видимости, не только для современного устного народного эпоса иранцев, но и для древнего.

Нет сомнения, что и художественные приемы в этом рассказе также почерпнуты из фольклора. Так, характерно использование форм прямой речи, параллелизмов, различного рода повторов, особенно полных («Тиштрйа, блестящий, сверкающий»), анафорических, связанных с начальной рифмой («благо... благо» и др.), синонимических («побеждает его, одолевает его...») и повторов, играющих роль гиперболы («Лысой... лысой»), а также постоянных элементов и плеоиазмов («Тиштрйа, блестящий, сверкающий»).

Наряду с сюжетами о борьбе сил природы и о борьбе людей с этими силами в «Авесте» есть также и мифологические сюжеты об изобретениях людей. Элемент такого сюжета содержится в мифе о расширении земли Пимой. Но совершенно отчетливо он проступает в «Вендидаде», в рассказе о Трите -первом лекаре из числа людей - первозаконников.

Как и мифология, более поздний слой -героический эпос иранцев не излагается в «Авесте» в какой - либо системе. В этом своде часто механически соединены различные варианты одного и того же устного сказания, создававшиеся разными кланами и племенами на протяжении большого отрезка времени и, следовательно, изменявшиеся в процессе своего бытования. В силу этого обстоятельства, а также благодаря не закончившемуся в эпоху последней кодификации памятника процессу циклизации сказаний детали одного и того же эпического сюжета и генеалогия иранских богатырей в разных частях «Авесты» бывают не одинаковы. Так, например, погубивший Йиму грех определяется то как ложь, то как стремление научить людей употреблять мясную пищу. В одном месте Йима называется вторым человеком на земле, в другом говорится, что ему предшествует несколько поколений; то он умирает, упав на землю, то его распиливает надвое один из помощников Ангра - Манью. Таких примеров можно привести множество.

Сопоставление героико - эпических элементов «Авесты» с позднейшими памятниками эпохи средневековья, так или иначе отразившими сказания об авестийских героях, говорит о знании создателями зороастрийского свода не только мифологического, но и героико - эпического творчества иранцев. Однако оно было известно им в более архаической форме и содержало в себе детали, не вошедшие в дальнейшие обработки героических сказаний, что вообще характерно для былинных текстов.

Сказания о богатырях, сражающихся с чудовищами и совершающих другие подвиги, содержат в себе проповедь активного отношения к действительности, идею о величии человека и зародыш идеи антидеспотизма.

Если в мифах борьба происходит между фантастическими воинствами Ахура - Мазды и Апгра - Маныо, между (богами, то в героическом эпосе уже сами люди, наделенные сверхъестественной силой, выступают в качестве победителей сил тьмы и борцов за счастье. Провести четкую грань между мифами и сказаниями иногда бывает довольно затруднительно: так органично они спаяны.

Примером отражения эпического творчества древних .иранцев в «Авесте» и вместе с тем смешения мифологических и героических сюжетов может служить девятнадцатый «Яшт» («Гимн земле»), в котором на самом деле воспевается «благодать» («хварна»аттрибут солярного происхождения, позднейший «фарр»), сопутствующая достойным носителям власти и ограждающая их от всяких бед.

После зачина, в котором называется тема данного «Яшта», последовательно воспевается «хварна» различных небожителей зороастрийского пантеона по степени их близости к Ахура - Мазде, и, наконец, в последней (четвертой) части гимна говорится о «благодати» иранских вождей и богатырей. Причем здесь перечисляются лишь их главные подвиги. По - видимому, слушатели «Яшт» прекрасно знали все детали эпических сюжетов, и творцы гимнов могли ограничиться лишь напоминанием о том или ином сказании.

Галерею образов богатырей открывает Хаошьянгха («Хушанг» средних веков), который долго правил на земле и за это время убил две трети всех дэвов.

Затем о «вооруженном» Тахма Урупи (новоперсидское «Тахму - рас») сообщается, что он побеждал всех дэвов и людей, волхвов и пери (в древности -женское божество из воинства бога тьмы и зла), и даже ездил верхом на самом Ангра - Маныо «тридцать зим в оба конца земли».

«Хварна» сопутствовал и Йиме. О последнем говорится довольно много. Он спас от дэвов «богатство и благосостояние, и овец и стада»,.он создал рай на земле, но, когда возлюбил «лживую речь», «хварна» отлетел от него в образе птицы. Счастье покинуло Йиму, он оказался во власти врага.

Трижды отлетал «хварна» от Иимы, и тогда попадал в руки Митры, витязя Траетаоны, «убившего змея Дахаку с тремя пастями, с тремя башками, сильнейшего дьявольского Друджа», и, наконец, в руки «мужественного Керсаспы». Описание подвигов этого богатыря (Гершасп средних веков был впоследствии оттеснен з иранском эпосе на второстепенное место) носит характер подлинного древнего сказа:

«...Сильнейший среди сильных мужей, который убил чудовище Срувар (м. б. «рогатое»), коней глотавшее, полное яда желтого цвета, по которому

яд (желтый) бил струей вышиной в сажень н на котором Г\ерсасиа в железном (котле) пищу варил в полуденное время; и разогрелся тот злобный (змей) и взвился; из - под (котла) выскочил и шипящую воду разлил; подавшись назад, потрясенный, отскочил мужественный Керсаспа; который убил (чудовище) Гандарва с золотыми пятками, прядавшего с открытой пастью, чтобы уничтожить вещественный мир праведности... (Таков Керсаспа), который убил (чудовище) Снавидку, рогатого и камиерукого, что так говорил самому себе: «Я малолетка (еще), несовершеннолетний я, когда возмужаю я, согну землю в колесо, а небо сделаю своей колесницей. Я низвергну Спента - Манью (Спента - Манью -один из эпитетов бога Ахура - Мазды.В. Н.) со светлой обители песнопения, а Ангра - Манью из преисподней извлеку, и пусть оба возят мою колесницу...если только мужественный Керсаспа не убьет меня». Его убил мужественный Керсаспа, его лишил он души и жизненную силу его уничтожил». (Перевод И. Брагинского)

В рассказе о Керсаспе щедро разбросаны точные эпитеты, нередко постоянные («мужественный Керсаспа»), передана мелодика народного сказа с его ритмизованной речью (весь девятнадцатый «Яшт» также ритмизован), с любовью к синонимическим повторам («Я малолетка... несовершеннолетний»), анафорам, эпифорам («коней глотавшее, людей глотавшее») и синтаксическим параллелизмам («который убил чудовище Гандарва.., который убил Снавидку...»).

Далее в девятнадцатом «Яште» выступает более древняя мифологическая тема: борьба доброго божества со злым за обладание «хварной». В бой вступают сподвижники Ахура - Мазды и Ангра - Манью, в том числе огонь Атар и Ажи - Дахака, а также Спить - юра, «распиливший йиму». «Хварна» спасается у озера Ворукаша, где его схватывает Апам Напат, «обладающий быстрыми конями», и прячет на дне «глубоких протоков». «Хварну» хочет схватить Франграсьян (в средневековом эпосе Афрасьяб, предводитель ту - ранцев, врагов Ирана), но это ему не удается.

Счастливыми обладателями «хварны» становятся кави («Кея - ниды» в средние века), имена которых перечисляются в «Яште». Некоторые из них были популярными героями эпоса и в последующие эпохи (Кавата -Кей - Кубад, Сьяваршан -Сиявуш, Кава - Хосрава -Кей - Хосров, победивший богатыря Франграсьяна и отомстивший за своего коварно убитого отца Сьяваршапа).

Последняя часть гимна, как и его начало, представляет собой более позднее наслоение. Она говорит о Заратуштре, Виштаспе (его сподвижнике и покровителе) и о грядущих «спасителях» мира как о несомненных обладателях «хварны».

В этом гимне рисуются не только образы богатырей, которым симпатизировал народ, намечаются также и богатыри - злодеи, от которых отворачивается счастье (Франграсьян).

Основные богатыри авестийского цикла упоминаются также и в «Ардвисур - Яште», где переплетены мифологические и героико - эпические элементы. Вслед за Ахура - Маздой один за другим выступают витязи, которые славят богиню и молят ее о ниспослании им помощи.

Подобно божествам греческой мифологии, Ардвисура принимает близко к сердцу земные дела и активно вмешивается в них. Она отказывается помогать дракону Ажи - Дахаке, коварному Франграсьяну, Вандарманишу -брату другого врага иранцев Арджадаспы (в средние века«Арджасп»), но зато дарует желаемое Хаошьянгху, Йиме, Кавай - Усан, Траетаоне. Храброму Тусу она дарует победу над туранцами, а витязю Зариварай (более поздние формы его имени: Зариадр - Зарер - Зарир)брату Кавай - Виштаспы -над их предводителем Арджадаспой. В этом «Яште» героям, приписываются, как правило, те же самые подвиги, что и в девятнадцатом «Яште», и симпатии создателей гимна находятся на стороне тех же самых богатырей, которым и на этот раз покровительствует божество. Однако Франграсьян и Арджадаспа приобрели здесь более зримые черты врагов иранцев, а не просто недостойных «благодати» витязей (Франграсьян в девятнадцатом «Яште»). Возможно, что такое осмысление их образов указывает на более позднее происхождение версии «Ардвисур - Яшта», возникшей с постепенным осознанием иранцами себя как народа.

Особое место в «Авесте» занимают эпические сюжеты -о лучнике (известном из эпоса Араше), чья стрела своим падением указала предел иранских владений, и о смелом корабельщике, к которому некоторые исследователи (Э. Херцфельд, Е. Э. Бертельс) склонны возводить рассказы о Синдбаде - мореходе.

Кроме сказаний и преданий «Авеста», как полагают, включала некогда и малые формы эпического народного творчества. Но из этого богатства в ней осталось очень немногое. Прежде всего, з мифологической линии различимы сказочные элементы, которые, позволяют выделить в памятнике прообразы сказок. Они сконцентрированы в основном в «Ардвисур - Яште». Сказочный элемент присутствует в описании помощи, ниспосылаемой богиней богатырям, молящим о ней. В частности, в сюжете, напоминающем собой, полумиф - полусказку об Эдипе и Сфинксе древних греков, использован широко известный из фольклора разных народов мотив «отгадывания загадок». Некий Йоишта просит Ардвисуру помочь ему ответить на девяносто девять «запутанных каверзных вопросов злейшего ослепляющего Ахтйа». Здесь же говорится о том, что - Йоишта получил желаемое.

Гимн в честь Анахиты включает более пространное изложение другого рассказа, включающего элементы волшебной сказки - рассказа о лодочнике:

Ей (Ардвисуре - Анахите.В. Н.) жертву приносил Паурво, бывалый лодочник, когда благодаря победоносному богатырю Траетаоне он взлетел на воздух в образе коршуна. Он летел после этого в течение трех дней и трех ночей по направлению к своему жилищу, но не смог вернуться к себе. К концу третьей ночи поспел он к утренней заре и восходу Ардвисуры и на утренней заре воззвал к Ардвисуре - Анахите: «О Ардвисура - Анахита! Поспеши ко мне на помощь, окажи мне сейчас помощь. Если я благополучно опущусь на созданную Ахурой землю, в свой дом, я воздам тебе тысячью жертвенных возлияний из Хаомы и млека, процеженных и очищенных у вод Рангха». И стекла к нему Ардвисура - Asia хита в образе девушки прекрасной, сильной, стройной, высоко подпоясанной, прямой, знатного рода, благородной. От лодыжки и ниже была она обута в блестящие сандалии, стянутые золотыми лентами. Она крепко схватила его за руки. И тут же приключилось это -немедленно, что он, усердный, деятельный, очутился на созданной Ахурою земле, в своем доме, живой и здоровый (в целости) и невредимости, каким он прежде был. (Так) даровала ему удачу Ардвисура - Анахита. (Перевод И. Брагинского)

Басенные сюжеты в «Авесте» не сохранились, но о существовании их у иранских народов (в частности, у скифов) хорошо известно. Так, Плутарх приводит сюжет басни, приписываемой скифскому царю Скилуру (II -I в. до н. э.). Перед смертью царь позвал всех своих сыновей (а их было восемьдесят) и предложил каждому переломить связку дротиков. Они отказались. Тогда он, вынимая по одному дротику, переломил всю связку и объяснил, что все вместе они будут непобедимы, а поодиночке их легко одолеть.

От богатого наследия народной мудрости иранцев, закрепленной в пословицах и поговорках, сохранились немногие в сочинениях Лукиана и Квинта Курция Руфа. Такова скифская поговорка: «Нет большего позора, как показаться изменником в дружбе»и бактрийские пословицы: «Трусливая собака лает сильнее, чем кусает», «Наиболее глубоки те реки, что текут с наименьшим шумом». Едва ли не единственным примером народного творчества этого вида в «Авесте» может служить афоризм «Вендидада», доживший в Средней Азии и до наших дней, -«Тот, кто сеет хлеб, тот сеет праведность».

Древние слои «Авесты» отличаются в целом эпическим стилем с характерными для него образностью и приемами.

В основе образности древних слоев «Авесты» лежит олицетворение различных явлений и сил природы, свойственное представлениям древности. По существу все мифологические образы являются примером такого олицетворения.

«Авеста» рисует события на огромном протяжении времени -события, совершающиеся не только на земле, но и в обителях божеств. Ее герои или бессмертны (боги), или же живут сотни и сотни лет (Иима). Они изображаются в соответствии с требованиями мифа и легенды. Они обычно огромны, обладают сверхъестественными качествами, а многие и фантастическим обликом. Несмотря на величественный характер образов многих героев мифологии и эпоса, они описываются с большими подробностями, наблюдаемыми в повседневной действительности, однако описание при этом продолжает оставаться внешним. Так, Ардвисура - Анахита изображается огромной«вышиною больше сажени», но в то же время отмечаются вполне «земные» черты ее внешности, одежды и украшений:

Сверху (на голову) повязала Ардвисура - Анахита диадему С сотнями драгоценных камней, золотую, Из восьми частей, в виде колесницы,

Украшенную лентами, прекрасную,

С выдающимся кольцом, хорошо сделанную.

В бобровую шубу одета

Ардвисура - Анахита

Из трехсот бобров...

(Перевод Е. Э. Бертельса)

Монументальность образа Митры сочетается с детализирован - ностью в описании его облика (у него тысяча ушей, десять тысяч глаз и т. д.). Эту же особенность можно заметить и в рассказе о богатыре Керсаспе.

В различных описаниях другого рода также наблюдается стремление дать более полную картину за счет подробностей, относящихся к данному явлению. Эти описания сохраняют ту нерас - члененность восприятия действительности, которая была характерна для сознания человека древности: рядом здесь стоят казалось бы, довольно далекие явления, а само описание заключается по существу в их перечислении или перечислении их .признаков. Так, в молитве, обращенной к Ардвисуре - Анахите, выражается просьба даровать «обширные царства»:

Где много варят пищи, получают большие куски,

Где фыркают кони, звенят колеса,

Где взмахивают плетью, где много жуют,

Где припрятаны яства,

Где прекрасные ароматы,

(Где) в кладовых по желанию хранят

В обилии все, что надо для хорошей жизни.

(Перевод Е. Э. Бертельса)

Детализированию описывается наказание Митрой «солгавших» ему людей. Вот всего лишь небольшой отрыво,к из этого длинного описания.

А стрелы их, орлиными перьями опушенные,

С хорошо сделанного лука

Тетивой пущенные,

Не попадают в цель,

Когда разгневанным, яростным,

Непримиримым бывает

Митра, обладающий широкими пастбищами.

Копья их, хорошо заостренные, остры,

С длинным древком,

Пущенные руками,

Когда разгневанным, яростным,

Непримиримым бывает

Митра...

(Перевод Е. Э. Бертельса)

По приведенным выше фрагментам «Авесты» нетрудно заметить, что основными средствами художественного изображения в этом памятнике выступают эпитет и гипербола. Для всесторонней обрисовки явления чаще всего применяется цепочка эпитетов, среди которых, как и в древнегреческом эпосе, значительную роль играют сложные.

Таковы описания Анахиты, Митры, Вертрагны, описания, в которых преобладают эпитеты конкретного, логического характера. Но наряду с эпитетами этого рода встречаются и такие, .которые имеют некоторый оттенок переносного значения: «тысячеухий» обозначает «мудрый», «всезнающий» (эпитет, отражающий устный характер процесса обучения в древности), «дальнозоркий» -«всевидящий» и т. п.

Гипербола в «Авесте» проявляется уже в различных своих формах. Здесь встречается свойственная устному народному творчеству гиперболизация объема (размера) и силы действия. Огромны божества, но и люди - герои огромны и невероятно сильны. Они сражаются с чудовищами и побеждают их, они выполняют то, что не под силу и сотням обыкновенных людей. Часто встречается и количественная гипербола, также присущая народному эпосу (см., например, «Фравартин - Яшт»). Более же сложные виды троп, как сравнение и метафора, для «Авесты» (особенно ее древнейших частей) не характерны.

Связь с устной народно - эпической традицией проявляется в «Авесте» и в ряде приемов, восходящих к приемам повтора.

В ней, в частности, можно найти так называемые общие места. Из гимна в гимн, .как из песни в песню китайского «Ши цзина», переходят почти одинаковые картины выезда богов на колесницах. Общим местом стало и описание появления на небосводе богов

солнца, зари, грозы, которые «шествуют», касаясь краев земли, и обозревают ее сверху.

Особенно много в «Авесте» застывающих формул, свидетельствующих о выработке в устном эпическом творчестве привычных характеристик, своего рода эпических «штампов». О колесницах непременно говорится, что в них впряжено четыре коня, что они «все одинаковой белой масти». О землях иранцев всегда сообщается, что там «высокие горы, изобилующие пастбищами и водами» и т. д. Застывали и характеристики героев: они дословно повторяются в различных частях «Авесты» (Йима, Керсаспа и т. д.). «Окаменевали» и эпитеты, которые прилагались к определенному явлению или герою. Так, о войсках врагов добрых божеств всегда говорится, что они «кровожадные». В разных местах «Авесты» Митра называется «обладающим широкими пастбищами», «правдивым», «тысячеухим»; Ардвисура - Лнахита -«сильной, стройной, высокоподпоясанной, прямой», Хаома -«праведным», «устраняющим смерть» и т. д.

Застывали и формулы в гиперболических описаниях. Так, о душах праведных говорится, что они отправляются «многими - многими сотнями, многими - многими тысячами, многими - многими десятками тысяч добывать воду»; о Митре, что он повергает врагов ниц «сотней ударов и тысячью ударами, тысячью ударами и десятью тысячами ударов, десятью тысячами и сотней тысяч ударов».

Наряду с нарастанием силы действия, усилением его, этот прием приводит также и к замедлению (ретардации) изложения. Это тесно связано с дстализированностыо описания и эпическим повторением. Примером этого рода может служить гимн Митре и в особенности описание боя его войска с «солгавшими Митре людьми»:

Он разжигает битву, Он стоит среди битвы, Он, стоя среди битвы, Разбивает ряды воинов. Бушуют все края Вышедших на бой рядов, Колеблется ядро Кровожадного войска.

(Перевод Е. Э. Бертельса)

В этом гимне одни и те же строки повторяются десятки раз, что сообщает ему неторопливость и размеренность сказа.

Части «Авесты», непосредственно связанные с Зороастром («Гаты»), уже были охарактеризованы в основном ранее. Следует добавить, что эта наиболее древняя по языку часть является наименее разобранной. Неясность текста, отрывочность, отсутствие связи между отдельными его частями заставили исследователей предположить, что прозаические выступления, предшествовавшие заключительным ритмизованным гимнам и воззваниям, были утеряны в силу естественного процесса выпадения из памяти.

По песнопениям «Гат» можно представить себе характер ранней проповеди на заре появления идеологической борьбы. Зороастр призывает слушателей сойти с пути зла и избрать путь добра. Поэтому обращения к внимающим его слова чередуются с проклятиями по адресу неверующих, с молитвами и воззваниями к Ахура - Мазде, «реплики» которого иногда вклиниваются в монолог.

Поэзия «Гат» сохраняет отчасти и гимновый характер. В то же время в этих гимнах ощущаются значительные сдвиги. Так, здесь появляются новые образы божеств, олицетворяющие собою различные человеческие добродетели и пороки. Но особенно важно то обстоятельство, что в этой части вырисовываются черты определенной индивидуальности, а это в противовес фольклору характерно, как известно, для творчества различных религиозных и философских школ древней эпохи. 'Примером может служить вполне связный отрывок, в котором содержатся такие взволнованные, такие скорбные строки, отражающие горечь борьбы за свои убеждения, что при чтении их перед глазами встает живой человек с его мыслями и переживаниями. В этом древнейшем образце «индивидуальной» лирики звучит жалоба «автора» на его бедственное положение и мольба о помощи:

В какую землю бежать, куда я направлюсь? Удаляют меня от родни и племенной знати. И община меня совсем не признает, И не (признают меня) лживые правители страны. Как, о Мазда, служить тебе, о Ахура? Ведаю я, о Мазда, то, отчего бессилен я: Мало стад у меня и мало людей.

К тебе взываю, погляди, о Лхура,

Окажи мне помощь, словно друг, поддерживающий друга. Научи меня праведностью обрести благую мысль.

(Перевод И. Брагинского)

Трудно не привести в качестве параллели к этим строкам фрагмент одного из «Благодарственных гимнов» иудейской кумранской общины, в котором его автор, как и Зороастр, жалуется на преследования «ищущих обмана» и на изгнание:

«Как .птицу из ее гнезда, так меня вытолкнули из моей страны; все мои друзья и знакомые от меня отступились и сочли меня разбитым сосудом».

Другим аспектом «лирики» «Гат» является прообраз философской поэзии, которой также свойственна ораторская форма, отражающая уровень развития искусства красноречия. Таков небольшой философский отрывок, в котором «автор» обращается к главному божеству нового пантеона с просьбой раскрыть ему тайны мироздания:

Сие спрашиваю тебя, скажи мне правду, о Лхура! Кто был изначально отцом праведности? Кто проложил путь солнцу и звездам... Это « многое другое, Мазда, хочу я знать...

(Перевод //. Брагинского)

Впоследствии, в средние века, литература Ирана философского содержания пользовалась риторическими приемами этого же типа (обращения к божеству, риторические вопросы и восклицания), а иногда даже теми же словесными формулами (фразы «Кто был изначальным отцом праведности» и «Кто проложил путь солнцу и звездам» почти с текстуальной точностью повторяются, например, не раз в лирике поэта и мыслителя - еретика XI в. Насир - и - Хос - рова). Все это дает основание считать некоторые разделы «Гат» зародышем будущей философской лирики.

Последний слой «Авесты» отразил идеологию и идеалистическое учение зороастрийских жрецов. С оформлением зороастрий - ской церкви образцы устного народного творчества, входившие в «Авесту», были подчинены ее учению. Личности Зороастра была придана исключительность, почти божественность. С этой целью в части «Авесты», связанные с его жизнью и деятельностью, были введены мифологические элементы. Так, в «Авесте» рассказывается о попытке Ангра - Маиыо совратить при помощи дэва лжи -Друджа с пути истинного Зороастра, попытке, которая оканчивается неудачей. Вмешательство бога света и добра спасает праведника от искушения и укрепляет его решимость бороться с силами зла.

В дошедших книгах «Авесты» отражено стремление зороаст - рийского духовенства вытравить учение о «Бесконечном времени» (Зрване), которое было признано еретическим.

Наконец, этот слой в уже очень развитом виде отражает учение об «абстрактных» божествах, учение о рае и аде -темной бездне, куда некая справедливая дева сбрасывает грешников с моста, ведущего к обители богов, учение о конце мира, о воскресении из мертвых, о приходе мессии. Проповедуется здесь и религиозная нетерпимость. Некоторые намеки на нее имеются уже в «Гатах», но в более поздних слоях «Авесты» мысли о «неполноценности» иноверцев, называемых «двуногими», «людьми - насекомыми», о «благости» причинения им зла, об истреблении «неверных» и даже целых «неарийских стран» проводятся довольно настойчиво. Подтекстом поздних слоев «Авесты» является требование покорности трону и алтарю.

В основе образности слоев, связанных с возникновением и развитием зороастризма, лежит дуалистическое представление о мире. Образы божеств олицетворяют собой различные человеческие способности и качества, а потому они расплывчаты и абстрактны. Дуалистичность мировоззрения, отраженного в этих слоях, сказалась на их форме, и прежде всего их лексике, поэтическом синтаксисе и композиции. Так, например, когда говорится о борьбе двух начал -доброго и злого, о происхождении жизни и смерти, то почти каждая строка содержит антитезы и антонимы, подчеркивающие противоположность борющихся сил:

Первоначально оба духа, которые в сновидении явились,

как близнецы, (Суть) в мыслях, словах и делах Добро и Зло. Из них обоих благомыслящие правильный выбор сделали, но не зло мыслящие.

Когда же оба духа встретились, они положили начало Жизни и тленности и тому, чтобы к окончанию всего Было бы уделом лживых наихудшее, а праведных -наилучшее. Из этих двух духов избрал лживый наихудшие дела, Праведность (избрал) Дух священный, чье облачение -небесная твердь.

(Перевод И. Брагинского)

В другом месте, в котором зырпсовывается этический идеал древних общинников, дуалистичность понятий также подчеркивается последовательным употреблением антонимов:

Пусть одолеют в этом доме Послушание -непослушание, Мир -ссору, Щедрость -скаредность, Пера -неверие.

Праведное слово -лживое слово, Праведность -ложь.

(Перевод И. С. Брагинского)

Части «Авесты», в основном созданные жрецами, стоят ниже тех, в которые вошли элементы устного творчества. Они несравненно беднее, а иногда и совсем лишены поэтичности. Таковы, например, скучнейшие ритуальные предписания, вменяемые в обязанность последователям «веры Мазды» и содержащие правила поведения вплоть до порядка стрижки волос и ногтей. Таковы описания «осквернения», ритуального «очищения» и т. д. Все же надо

учитывать, что «жреческие» слои, как и «Гаты», содержат некоторые компоненты, вошедшие впоследствии в литературу религиозного и дидактического характера VI -IX вв. и. э. Здесь впервые были отобраны из устной традиции и шлифовались приемы, с помощью которых совет, приказ, поучение закреплялись в письменной форме.

Таким образом, в «Авесте», как и в «Ведах», еще не было разграничения между литературными родами и видами. Однако в ней уже намечались зародыши всех трех ее родов (лирики, эпоса и з форме раннего действа -драмы), а также некоторых ее видов.

Особенностью формы «Авесты» является сочетание ритмизованной и прозаической речи при преобладании первой. Эти древние стихи основаны на силлабическом принципе стихосложения и имеют строку длиною от восьми (иногда от десяти) до двенадцати слогов. Восьмисложник в двустишии напоминал собой индийскую шлоку. В «Гатах» явную роль в строке играло ударение (примечательно, что до сих пор в устном творчестве иранских народов используются стихотворные размеры такого характера). И хотя в «Авесте» концевой рифмы еще не было, встречались зачатки слабой ассонансной рифмы и элементы начальной.

Язык «Авесты» (если не считать непонятых мест и «Гат») в основном довольно прост, точен, конкретен.

Итак, «Авеста» отразила устное народное творчество, творчество ораторского периода и в известной мере традиции письменной речи, еще отстававшей в своем развитии от устной. Этим отчасти и объясняется то обстоятельство, что «Авеста» в том виде, в каком она дошла до нас, уступает в целом в художественном отношении индийским Ведам.

Наконец, последнее замечание о разбираемом памятнике. Поскольку «Авеста» отражает нерасчлененность сознания древнего человека, постольку она служит предметом для изучения истории литературы, естественных наук, религии, философии, истории Ирана и его древней географии.



Купить дешевые машинки для стрижки волос в магазине MiMiSi.ru





Скрыть комментарии (0)

Извините, Ваш аккаунт не имеет доступа к добавлению комментариев.


« Вернуться
« Литература ИранаГероический эпос древнего Ирана »

Картины Малевича
Картины Шагала
Мирискусство

  
Философские школы Китая

Литература Индии