Статьи  >>  Литература древнего Востока
От: MilanaK


Опубликовано: Сентябрь 23, 2011

ВАВИЛОНСКО-АССИРИЙСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Шумерийская поэзия была воспринята семитическими народами, в первую очередь аккаднийцами. Однако это не было механическим заимствованием. Ученики творчески перерабатывали наследие своих учителей. Они использовали при этом свою оригинальную устную традицию, комбинируя привычные мотивы с Произведениями, переведенными с шумерийского языка. В связи с изменившейся исторической обстановкой в старинные шумерийскис сюжеты вносились значительные поправки, доходившие до резкого изменения первоначального смысла, перерабатывалась и композиция поэм.

Шумерийские имена богов и героев иногда сохранялись, иногда заменялись соответствующими семитическими именами.

Сильнее всего был переработан миф о сотворении мира. В центре внимания оказался бог - покровитель Вавилона, Мардук, победивший чудовище Тпамат и ставший благодаря этому верховным богом. Именно он создает небо, землю, животных и людей. Остальные боги добровольно ему подчиняются. Ясно чувствуется, что поэма была оформлена в Вавилоне в период, когда этот город стал столицей (т. е. не раньше XVIII в. до н. э.).

Вавилонская поэма о нисхождении богини плодородия Иштар в преисподнюю внешне воспроизводит шумерийский образец (поэму об Инанне). Однако много устаревших деталей отброшено. В повествование вносится много эмоциональности. Например, описывается ярость побежденной Эрсшкигаль, кусающей от злости пальцы, а самое главное - изменяется основная идея. Иштар оказывается уже не коварной женщиной, губящей своего мужа, а верной супругой, спасающей его. В этом сказалось торжество патриархальной семьи.

Очень сильно были переработаны легенды о Гильгамеше. Из многочисленных разрозненных шумерийских сказаний была создана единая поэма со стройной композицией, подчиненной общей идее, пронизывающей все произведения. Величайший герой, совершающий для своей страны грандиозные подвиги, не в состоянии добиться вечной жизни и сравниться с богами.

Гильгамеш правит в Уруке как своенравный деспот, в отличие от шумерийского Гильгамеша, являющегося типичным племенным вождем, который советуется со старейшинами и собирает народное собрание. Недовольные произволом царя подданные обращаются с жалобой к богам, и те в противовес урукскому герою создают могучего полузверя - получеловека Энкиду. Это чудовище незнакомо с культурной жизнью, не ест хлеба, не пьет вина, питается травой, как вол, живет среди диких животных. Однако Гильгамеш с помощью храмовой блудницы, действующей женскими чарами, привлекает страшного исполина в Урук и вступает с ним в дружбу. Затем наступает резкий перелом. Энкиду умирает, и на Гильгамеша нападает тоска. Он не может примириться с горькой участью, неизбежной для всех людей, смертью и хочет овладеть тайной бессмертия. Иногда, кажется, что герой близок к цели. Опустившись на дно моря, он извлекает со дна травму бессмертия. Но вскоре его ждет горькое разочарование. Пока он моется в бассейне, добытое им чудесное растение похищается «львом земли» (вероятно, имеется в виду какой - то дракон или змей).

В вавилонскую поэму о Гильгамеше включено много вставных эпизодов. Тут фигурируют и мифы, не имеющие прямого отношения к теме и оформленные ранее как вполне самостоятельные, например миф об Иштар, губящей своих любовников - древний вариант традиции, восходящий к временам матриархата, и описание потопа.

В других случаях использованы сказочные мотивы: столкновение двух богатырей - Гильгамеша и Энкиду, которые оказываются равными по силе и решают стать друзьями, или победа обоих героев над страшным великаном Хумбабой, обитающем в кедровом, лесу. Эти эпизоды особенно интересны, ибо дают представление о сказках древней Месопотамии, не дошедших до нас в подлинном виде.

Своеобразным элементом, включенным в поэму, является беседа Гильгамеша о смысле жизни с волшебницей Сидури. Герой стремится к невозможному, а его собеседница советует довольствоваться малым, жить сегодняшним днем, не думая о будущем, наполнять свой желудок, ласкать жену и ребенка и т. д. Все эти моменты далеко не исчерпывают исключительного многообразия содержания поэмы. Первоначально разрозненные и самостоятельные элементы умело слиты в поэме в единую общую канву повествования о жизни героя.

То же неверие в человеческие силы, призыв к самоограничению и отказ от грандиозных целей, превышающих реальные возможности, чувствуется в поэмах об Адапе и Этане. Особенно интересна последняя. Могучий Этана хочет добраться до верхнего неба, чтобы добыть для своей страждущей жены целебную траву, облегчающую роды. Он взлетает вверх, охватив шею орла, по, взглянув вниз и убедившись, что земля скрылась из виду, пугается, падает и разбивается насмерть. Проповедь ограниченности человеческих возможностей была популярной в вавилонской рабовладельческой деспотии. Вопросы о смысле жизни, предназначении и судьбе человека ставились не только в эпосе, но и в произведениях иного стиля: диалогах, жалобах, «плачах», свидетельствующих о развитии ораторского искусства, о борьбе различных философских направлений.

Особенно ярким произведением является «Разговор господина со своим рабом», в котором вельможа, попавший в немилость у царя, советуется со своим рабом. Он перебирает все возможности выйти из тяжелого положения или хотя бы добиться временного счастья и утешения - просьба о помиловании, восстание, бегство, женская любовь, обращение к богу, добрые дела и т. д. Мудрый, но лукавый раб сначала поддакивает господину, но, заметив его колебания, умело разрушает его беспочвенные иллюзии. Приведем несколько примеров такой контроверзы:

Женщину хочу я любить!

Люби, господин, люби! Человек, который любит женщину, забывает горе и скорбь.

О, раб, я женщину не хочу любить.

Не люби, владыка, не люби! Женщина - это ловушка охотника, глубокая яма и ров. Женщина - это острый железный кинжал, который перерезает горло человека.

Господин хочет найти утешение в молитве и принести жертву богу, но раб снова разочаровывает его, доказывая с беспощадной логикой бессмысленность религиозного культа:

Не приноси жертвы, господин мой! Не приноси. Разве ты думаешь, что научишь бога ходить за тобой, подобно собаке, или (магическим) повелением, пли молитвой, или же исполнением того, что он у тебя попросит.

(Перевод В. В. Струве)

Таким образом, предвосхищается позднейшее учение Эпикура, не отрицавшего существования богов, но считавшего, что они не вмешиваются в дела людей. Это еще не атеизм, но первый шаг к нему - религиозный скептицизм.

Такой же бессмысленной считает раб благотворительную деятельность, подчеркивая, что люди не помнят добрых дел. Потомки забудут одинаково и праведника, и злодея:

Не оказывай благодеяния, господин мой, не оказывай! Подымись на холмы разрушенных городов. Пройдись по развалинам древности и посмотри на черепа людей, живших раньше и после: кто из них был владыкой зла и кто владыкой добра?

Следует также отметить, что в данном диалоге с предельной ясностью представлена расстановка социальных сил в восточной деспотии. Раб находится в полной власти своего господина, но утешается тем, что последний в свою очередь бессилен перед царем и в любую минуту может подвергнуться казни.

Своеобразной параллелью к этому произведению являются «Жалобы Табиут ульэплиля», в которых герой сетует на свои неудачи и уверяет, что подвергся им незаслуженно. Здесь также ставится вопрос о непрочности всего земного, возникающий перед разорившимся собственником, который не может понять причины своего несчастья.

Вопросы морали решаются также в баснях и изречениях. Вавилонские басни восходят к старинным народным сказкам о животных, но проникнуты нравоучениями и подчинены дидактической дели. Сохранилась художественно оформленная басня о змее и орле, использованная как вступление к поэме об Этане, но первоначально представлявшая вполне самостоятельное произведение. Орел нарушил договор о дружбе со змеей и пожрал ее детенышей, за это змея жестоко ужалила его и выщипала ему перья.

Та же мысль о возмездии за дурные дела содержится в пословице «Ты пошел и захватил имущество врага, и тогда пошел враг и завладел твоим имуществом».

Богата и разнообразна лирика древней Месопотамии. Еще от XXI в. до н. э. дошла любовная песня на шумерийском языке, составленная каким-то придворным певцом. Характерной чертой ее является постоянство образов и сравнений. Жених несколько раз уподобляется льву, а его красота приятна, как мед.

В ином стиле составлен гимн в честь города Вавилона, носящий уже определенно политическую окраску. Показателен припев гимна: «Кто дурно говорит о Вавилоне, того настигнет смерть».

Сохранились многие образцы религиозной лирики. Здесь обильные и неумеренные восхваления богов переплетаются с мифологическими намеками, а порой проскальзывают самым неожиданным образом и бытовые моменты, например, образ судьи - взяточника, которого бог солнца Шамаш карает тюремным заключением.

Иногда в молитвах оформляются в поэтической форме сложные философские теории, напоминающие учение о логосе, зачатки которого мы видели в египетской литературе. В этом отношении интересен гимн в честь бога луны Сипа:

Когда слово твое проносится, как вихрь, обильны становятся пища и питье, когда оно ниспадает на землю, то является зеленью.

Твое слово вызывает к бытию правду и справедливость, а люди начинают говорить истину.

Твое слово - далекое небо, сокрытый ад, недоступный прикосновению взора. Кто может понять твое слово и сравниться с ним?

В некоторых молитвах можно проследить очень сложные поэтические приемы вплоть до применения рифмы (начальный слог строфы совпадает с конечным), построения акростиха и т. д.

Если к богам обращались с молитвой, то против злых духов, недоступных жалости, прибегали к заклинаниям.

Кто ты такая, ядовитая ведьма, в сердце которой сокрыто название моего несчастья, на языке которой появилось мое околдование, на устах которой возникла моя отрава, по следам которой идет смерть?

Ты ведьма, я схвачу твой рот, схвачу язык твой, схвачу твои сверкающие очи, схвачу твои быстрые ноги, схвачу твои размахивающие руки и свяжу их тебе за спиной. (Перевод К. Бецольда.)

Среди злых демонов особенно страшными считались «семь духов бездны» и свирепая Лилит, преследующая детей.

Особую категорию религиозной литературы составляют вопросы к оракулу о грядущих событиях и так называемые тексты сожжения, содержащие перечисление грехов, которых молящийся, якобы не совершал (при этом на жаровне сжигались зерна).

Наконец, в вавилонской литературе можно проследить зачатки драматического искусства. О нем свидетельствуют диалоги, самостоятельные или включенные в эпические произведения. До нас дошли также тексты, свидетельствующие о настоящих мистериях, разыгрываемых в храмах, типа египетских религиозных драм в честь Осириса. Изображались истязания и убийство бога Бела - Мардука и его последующее воскрешение, что сопровождалось жалобными песнями хора молящихся и заканчивалось торжественным гимном в честь воскресшего бога.

Определенное значение имеют своды законов, как центрального вавилонского правительства, так и самостоятельных правителей отдельных областей (например, Эшнунны). Используя шумерские образцы, начиная с древнейших законов Урнамму XXII вв. до н. э., вавилонские законодатели внесли много нового. Наиболее известен кодекс, составленный при царе Хаммурапи (середина XVIII в. до н. э.). Он интересен не только как своеобразный памятник юридической мысли, но и с чисто литературной стороны. Во вступлении к законам и в заключение говорится от имени царя об его нравственных обязанностях по отношению к слабым и обездоленным. В самом конце в поэтической форме с большим пафосом говорится о бедствиях, которые постигнут того, кто посмеет изменить законы.

Если вавилоняне создавали свою литературу в значительной мере на шумерийских образцах, переводили их на свой язык и переделывали, комбинируя и широко пополняя новыми элементами, то ассирийские авторы в свою очередь воспроизводили вавилонские образцы. Это было тем более удобно, что ассирийский диалект был очень близок к вавилонскому. Не случайно в библиотеке ассирийского царя Ашшурбанипала (VII в. до н. э.) подавляющее большинство литературных памятников оказались явными копиями вавилонских, а порой и шумерийских произведений.

Однако не нужно думать, что ассирийцы не были способны к самостоятельному поэтическому творчеству. Конечно, конкуренция общепризнанной вавилонской литературы, считавшейся классической и неподражаемой, мешала инициативе придворных писателей, от которых требовали переписки или в лучшем случае слепого подражания старым образцам. Но была сфера, в которой необходимыми оказывались новые приемы. Это царские летописи. Если на первых порах они представляли собой сухие повествования, перегруженные статистическими данными и шаблонными прославлениями царских походов и строительства, то летописи Сайгона II, Синахе - риба и Ашшурбанипала превращаются в художественные произведения. Авторы описывают дикие скалы, пропасти, горные ручьи и рисуют образ преступного врага, собирающего вокруг себя кровопийц, беглецов, потерянных людей. Широко применяются речи действующих лиц. Иногда автор прибегает к гротеску, в образе урартского царя Русы, который в отчаянии бросается на свое ложе и отказывается принимать пищу, или воспроизводит преувеличенно кровавые сцепы.

Скульптурное изображение гения - хранителя у ворот дворца Ассирийского царя Саргона II.

Наряду с этим подчеркиваются до вульгарности трагикомические моменты в изображении врагов, страдающих медвежьей болезнью, напавшей на них на поле битвы. Как ни смотреть на эти литературные искания, они, безусловно, свидетельствуют об оригинальности ассирийских авторов.

К концу существования Ассирийской державы на ее территории широко распространяется арамейский язык. Древнейшим крупным литературным произведением па этом языке является повесть об Ахикаре, действие которой разыгрывается при дворе ассирийских царей. Эта повесть является своеобразной рамкой для сборника поучений. Арамейский оригинал обнаружен в Египте в рукописи V в. до н. э. Известны более поздние версии на разных языках (арабская, древнерусская и др.).

Литература народов Месопотамии оказала значительное влияние на творчество других народов, в особенности на хеттов и евреев, а через них и на Европу. Вера в зависимость судьбы человека от звезды, под которой он родился, восходит к Вавилону. Образ свирепой Лилит перешел из вавилонской поэзии в Библию, в древнерусские апокрифы и, наконец, в «Вальпургиеву ночь» Гете и новеллу А. Франса «Дочь Лилит».

Таким образом, сюжеты и образы шумерской, вавилонской и ассирийской литературы, часто измененные до неузнаваемости (например, образ изнеженного Сарданапала, не имеющий ничего общего с реальным ассирийским царем), продолжают жить в литературе нового времени.



ПАМЯТНИКИ ШУМЕРСКОЙ ПИСЬМЕННОСТИ

ЛИТЕРАТУРА ДРЕВНЕЙ МЕСОПОТАМИИ (ДВУРЕЧЬЯ)







Скрыть комментарии (0)

Извините, Ваш аккаунт не имеет доступа к добавлению комментариев.


« Вернуться
« ПАМЯТНИКИ ШУМЕРСКОЙ ПИСЬМЕННОСТИХеттская, урартская и финикийская литературы »

Картины Малевича
Картины Шагала
Мирискусство

  
Философские школы Китая

Литература Индии